Хаим Перельман

20 мая 1912,  — 22 января 1984

 

Бельгийский ученый, философ, логик, профессор, доктор права (1934), доктор философии и математики (1938).

Х.Перельман. Новая риторика. Трактат об аргументации.

Скачать Фрагмент на Русском....................

 ЧИТАТЬ ФРАГМЕНТ

X. Перельман, Л. Олбрехт-Тытека

ИЗ КНИГИ «НОВАЯ РИТОРИКА:

ТРАКТАТ ОБ АРГУМЕНТАЦИИ»

(ЧАСТЬ 3, ГЛАВА III. АРГУМЕНТАЦИЯ, ОБОСНОВЫВАЮЩАЯ СТРУКТУРУ РЕАЛЬНОГО)

А. ОБОСНОВАНИЕ ПОСРЕДСТВОМ АПЕЛЛЯЦИИ и ЧАСТНОМУ СЛУЧАЮ

§ 78. АРГУМЕНТАЦИЯ С ПОМОЩЬЮ ПРИМЕРА

В нижеследующих параграфах мы будем анализировать связи, которые обосновывают структуру реального посредством апелляции к частному случаю. Последний может исполнять самые различные роли: выступая в качестве примера, частный случай делает возможным обобщение, в качестве иллюстрации он может подкрепить уже установленное правило, в качестве образца — побудить к подражанию. Рассмотрим по порядку эти три типа аргументов.

Аргументация с помощью примера — постольку, поскольку к ней обращаются, — предполагает наличие некоего разногласия в отношении того конкретного правила, которое призван обосновать пример, однако она предполагает также и наличие предварительного соглашения относительно самой возможности делать обобщения, исходя из частных случаев, или, по крайней мере, соглашения относительно действия инерции. Это последнее соглашение в принципе можно поставить под сомнение, но на данном этапе обсуждения мы не станем его оспаривать. Философская проблема индукции также не имеет отношения к нашему теперешнему предмету.

В каком случае явление вводится в изложение в качестве примера, то есть как заготовка для дальнейшего обобщения? В пользу какого правила служит аргументом приводимый пример? Вот два вопроса, встающие сами собой.

Не следует считать, что любое описание явления должно опираться на примеры. По мнению некоторых теоретиков истории, отличительным свойством этой науки является как раз внимание к тому, что при данных обстоятельствах уникально в силу особого места, занимаемого этими обстоятельствами в цепи событий, совокупность которых образует непрерывный процесс, характеризуемый самими этими обстоятельствами.

В естественных науках частные случаи используются либо как примеры, которые должны привести к формулировке некоего закона или к определению некоей структуры, либо как своего рода образчики, то есть как иллюстрация к уже известному закону или структуре. В области права сослаться на прецедент означает привести его как пример, обосновывающий правило, новое по крайней мере в некоторых своих аспектах. В других случаях юридическое установление часто рассматривается как пример общих принципов, опознаваемых в дальнейшем на основании данного установления.

Во многих случаях оратор открыто заявляет о своем намерении излагать факты в качестве примеров чего-либо, но это не всегда так. Некоторые американские журналы любят публиковать рассказы о карьере того или иного крупного промышленника, политика или кинозвезды, не выводя эксплицитно из них никакой морали. Факты, приводимые в этих рассказах, можно рассматривать либо как вклад в историю (всеобщую или частную), либо как примеры для произвольного обобщения, либо как иллюстрацию к одному из рецептов общественного успеха; причем герои подобных рассказов предлагаются в качестве образцов преуспевания, а сами рассказы призваны воспитывать читающую публику. Ничто пе позволяет судить о цели изложения с полной определенностью; по всей вероятности, такой рассказ должен выполнять и успешпо выполняет одновременно все эти роли* ориентируясь на различные категории читателей.

При всем том, в тех случаях, когда определенные явления упоминаются вслед за другими, в особенности им до некоторой степени подобными, мы склонны видеть в них примеры, тогда как описание изолированного явления будет воспринято скорее как простая информация. Некий прокурор, выведенный в пьесе в качестве персонажа, может сойти просто за частное лицо; если, однако, в той же пьесе выведепы два прокурора, то их поведение будет восприниматься как типичное именно для лиц данной профессии 1. В этом отношении бывает знаменательно уже одно обозначение некоторого события с помощью формы множественного числа: «Именно благодаря ему [т. е. множественному числу] осу- ществляется поэтическое выдвижение па первый план, обобщение, которое, придавая воображаемому событию значение архетипа, позволяет ему занять место в анналах истории человечества* Именно так поступает автор, когда говорит о колизеях, касти- лиях или флоридах, когда он пишет, что «земля рассказывала предания о своих королях Рене» («Ветра», IV, 5), или когда он умножает в числе единственный в своем роде остров Пасхи, не называя его («Ветра», IV, 2)»2.

В наиболее явном, даже утрированном виде аргументация с помощью примера предстает в пятичленном умозаключении древних индийских логиков3:

Гора пылает,

Потому что дымится;

Все, что дымится, пылает так же, как очаг,

Такова и гора,

Следовательно, это так.

Если же, напротив, оратор не делает никакого заключения из приводимых им фактов, то мы никак не можем быть полностью уверены в том, что он желает, чтобы его высказывания рассматривались как примеры. У Шопенгауэра есть рассуждение об одной хитрости, состоящей в том, чтобы извлекать из высказываний оратора заключения, противоречащие его мысли4: сочтя примером то, что автор вовсе не подразумевал таковым, можно ввести его в сильное замешательство.

Использование аргументации с помощью примера, хотя бы даже объявленное открыто, зачастую склоняет нас перейти ог примера к столь же частному заключению, не формулируя какого-либо правила, — это то, что называют аргументацией от частного к частному. «Нужно готовиться к войне против персидского царя и не позволять ему захватить Египет, ибо прежде Дарий перешел [в Грецию] не раньше, чем захватил Египет, а захватив его, переправился. Точно так же и Ксеркс двинулся [на Грецию] не прежде, чем взял [Египет], а взяв его, переправился, так что и этот [то есть царствующий ныне], переправится [в Грецию], если захватит [Египет], поэтому нельзя ему этого позволять» 5. Подобно переходу от примера к правилу, эта форма рассуждения опирается на инерцию. Понятия, используемые для описания частного случая с помощью примера, имплицитно играют при этом роль правила, позволяющего переход от одного частного случая к другому. Пояснить нашу мысль может любопытное рассуждение С. Вейль: «Так же как единственный способ изъявить уважение к голодающему — это дать ему поесть, единственный способ изъявить уважение к человеку вне закона — это вернуть его под сень закона, подвергнув его тому наказанию, которое предписано законом»6.

Правило, подразумеваемое в этом рассуждении, заключается в том, что единственный способ выразить уважение к человеку — это дать ему то, чего ему недостает; но в то время как пример с голодающим не Вызывает возражений, поскольку объективная и •субъективная точки зрения тут совпадают (разумеется, если принять, что голодающий страдает от голода), применение этого правила к случаю с преступником вызывает перевес объективной точки зрения, не учитывающей собственные желания того, на кого забота направлена.

Критика характерной для сократических диалогов аргументации от частного к частному должна быть сосредоточена на том концептуальном аппарате, благодаря которому производится переход от одной рассматриваемой ситуации к другой.

В чем бы ни состоял способ подачи примера, к какой бы области ни относилось рассуждение, приведенный пример должен — для того, чтобы он был воспринят в таковом качестве — обладать статусом факта, хотя бы предварительно; обращая внимание публики на этот статус, оратор получает большое преимущество. Так, Ален в большинстве своих речей отталкивается от конкретного события, сомневаться в котором у слушателей нет никаких оснований 7. Несогласие с примером,— оттого ли, что предлагаемому обобщению можно противопоставить столь же убедительные возражения,— сильно ослабляет в глазах публики пропонируемый оратором тезис. В самом деле, выбор примера в качестве элемента доказательства налагает на оратора обязательства, подобно своего рода обету. Публика вправе полагать, что весомость главного тезиса напрямую зависит от той аргументации, которая претендует на его обоснование.

Какого рода обобщение можно извлечь из примера? К этому вопросу тесно примыкает другой: какие явления можно рассматривать как примеры одного и того же правила? В самом деле, явления взаимозаменяемы в том случае, если они относятся к одному и тому же правилу, а с другой стороны, перечисление подобных явлений позволяет выявить ту точку зрения, исходя из которой они уподобляются друг другу. Именно по этой причине, когда речь идет о разъяснении правила, применимого к разнородным случаям, бывает полезно снабдить его как можно более разнообразными примерами, ибо это способ указать на то, что в данном случае различия несущественны. Таков следующий отрывок из Беркли: «Далее я говорю, что грех или моральная испорченность состоят не во внешнем физическом действии или движении, но во внутреннем отклонении воли от законов разума и религии. Ведь убиение врага в сражении или приведение в исполнение смертного приговора над преступником, согласно закону, не считаются греховными, хотя внешнее действие здесь то же, что в случае убийства» 8.

Приводя примеры один за другим, Беркли уточняет cboio мысль, как бы комментируя ее. Систематизация этого приема приводит нас к классическому правилу вариации посылок в индукции, применение которого позволяет выявить принципы с самой общей сферой действия. Так, принцип рычага может быть применим в таком множестве случаев, что вряд ли возможно найти единую для всех них физическую характеристику9.

Вместо того чтобы просто умножать число примеров, аргументацию с помощью примера иногда усиливают посредством аргументов с двойной иерархией, что позволяет рассуждать a fortiori. Это мы будем называть обращением к иерархизованному примеру: «...Все почитают мудрецов: паросцы почитали Архилоха,, хотя он был клеветник, хиосцы — Гомера, хотя он не был их согражданином, митиленцы — Сафо, хотя она была женщина, лакедемоняне избрали Хилона в число геронтов, хотя чрезвычайно* мало любили науки...» 10. Похоже, что и рекомендуемый Уэйт ли «прогрессивный подход» при аргументации есть не что иное, как обращение к иерархизованному примеру и.

Выбор примера наиболее доказательного постольку, поскольку его осуществление наиболее затруднено, может послужить поводом к карикатуре. Если для доказательства того, что из-за невзгод иные несчастные могут поседеть за одну ночь, приводится рассказ о том, как этот незаурядный случай произошел с одним торговцем, который так горевал по поводу пропажи своих товаров во время кораблекрушения, что внезапно поседел... его парикг то этим достигается эффект, придающий комизм аргументации 12. Большинство марсельских анекдотов — это всего лишь иерархизо- ванпые примеры, чересчур убедительные по замыслу.

Отметим в этой связи, что примеры взаимодействуют в том смысле, что упоминание нового примера модифицирует значение- уже известных; оно позволяет уточнить ту точку зрения, в рамках которой следует рассматривать предыдущие факты. А именно* в области права, несмотря на то, что прецедент иногда упоминается при первом решении суда, принятом в соответствии с некоторой интерпретацией закона, окончательное решение приговора выявляется лишь постепенно, в ходе последующих решений. Также тот факт, что автор при аргументации ограничился одним- единственным примером, по-видимому, указывает на то, что способ обобщения этого примера представляется автору самоочевидным. Почти такая же ситуация возникает, когда автор упоминает многочисленные примеры скопом, с помощью единой формулы, например такой, как «часто мы видим, что...». Без сомнения, чем-то эти примеры отличаются один от другого, но в свете конкретного обобщения они рассматриваются как единый пример. Увеличение числа недифференцированных примеров становится важным, когда, не стремясь к обобщению, автор хочет определить частоту события; и сделать заключение о вероятности встретиться с ним в будущем. И здесь, впрочем, недифференцированный характер событий предполагает тем не менее разнообразие условий; кроме того, выбор примеров должен производиться таким образом, чтобы убедить читателя в их репрезентативности.

Во многих высказываниях, например в цитированном выше отрывке из Беркли, столь же существенная роль отводится и противоречащему примеру (exemplum in contrarium), который препятствует неправомерному обобщению, демонстрируя свою с ним несовместимость и указывая на то единственное направление, в котором может идти обобщение.

Именно отмена правила с помощью противоречащего ему примера и последующая его модификация обеспечивает, согласно Карлу Попперу, тот единственный критерий, который делает возможным эмпирический контроль над законом природы 13.

Однако всегда ли противоречащий пример, пусть даже неоспоримый, приводит к отмене закона? Без сомнения, да, в том случае, если речь идет о высказывании, применимом к ряду случаев, который включает в себя и противоречащий случай. Это в принципе предполагает, что последний был предусмотрен до формулировки правила, но это лишено смысла. В действительности отдельный случай никогда не может вступить в абсолютное противоречие с законом, универсальность которого доказана эмпирически. Он может только усилить или ослабить закон14. Закон останется таковым и далее, но сфера его действия с учетом нового случая слегка изменится.

Равным образом можно ограничить сферу применения закона, прибегнув к понятию исключения; при этом связь между событиями, определяемая законом, перестает, как это имеет место в лингвистике, быть абсолютной. Иногда детерминистский закон стараются заменить более или менее строгой корреляцией.

Эти два подхода предполагают, что события, требующие усиления или ослабления закона, общепризнанны и теоретически перечислимы. В противном случае следует искать другие решения. Зачастую закону оставляют право на существование, но уточняют при этом категории событий, к которым он неприменим. В качестве приема подобного рода надо упомянуть обращение к понятию чуда. Существование чудесного факта не влечет за собой модификацию закона природы. Как раз наоборот: чтобы «чудо» имело место, оно п закон должны сосуществовать каждый в своей области. Другой способ состоит в переводе правила, вызываю* хцего сомнения, в разряд условных. Это то, что пытаются делать, когда детерминизм объявляют методическим, а не научным законом 15 или когда в юриспруденции устанавливают презумпции.

Зачастую аргументация состоит в подведении аудитории к осмыслению противоречащего факта, т. е. к осознанию того, что признаваемые ею факты нарушают признаваемые ею правила. Опыты Элиасберга убеждают нас в том, что существует взаимосвязь между восприятием противоречащих фактов и осознанием правила. Ребенок должен найти конфеты, лежащие под некоторыми из карточек (синими); когда вырисовывается тенденция к выбору им синих карточек, вводят новый опыт, в котором под одной из синих карточек конфет не оказывается. Именно в этот момент правило выводится на уровень ясного его осознания, и ребенок незамедлительно его формулирует 16. Таким образом, неудивительно, что при аргументации бывает возможно использовать противоречащие примеры с целью не только отмены правила, но и его выявления. Как раз сюда относятся те случаи в юриспруденции, когда закон, касающийся исключения, выступает единственным средством обнаружения правила, которое до этого нигде сформулировано не было.

При аргументации с помощью примера существенную роль играют языковые средства. Когда два явления подводятся под одно понятие, их уподобление воспринимается как вытекающее из самой природы вещей, тогда как их различие представляется требующим некоторого обоснования. Вот почему — за исключением тех дисциплин, где употребление понятий с необходимостью •сопровождается особым способом уточнения сферы их применения, — тот, кто выстраивает аргументацию, зачастую приспосабливает используемые им понятия к нуждам своего изложения. Аргументация посредством примера представляет собой тот замечательный случай, когда на смысл и расширенное толкование понятий оказывает непосредственное влияние динамическая сторона их употребления. Впрочем, это приспосабливание, эта модификация понятий чаще всего кажутся столь естественными, столь соответствующими нуждам данной ситуации, что остаются почти совершенно незамеченными.

Использование языковых средств для уподобления различных случаев играет тем более важную роль, чем более настоятельна потребность подвести примеры под одно и то же правило без изменения оного. Сюда, несомненно, относится случай из юриспруденции. Подведение новых случаев под какое-либо юридическое установление — это не просто переход от общего к частному, ибо уподобление, имеющее при этом место, равным образом вносит вклад в формирование юридической реальности, т. е. норм права, а как мы уже знаем, новые примеры воздействуют на старые, изменяя их значение. Другими авторами уже не без основания подчеркивалось, что благодаря тому, что называют проек- ц и е й, уподобление новых случаев, не предусмотренных или не принятых во внимание в момент выработки закона, некоторым уже известным случаям может совершаться само собой без использования каких-либо приемов юридического обоснования17. Язык зачастую опережает юриста; в свою очередь, решение юриста — постольку, поскольку язык всего лишь облегчает задачу последнего, но решений ему не навязывает, — может воздействовать на язык таким образом, что два слова, которые в иных ситуациях рассматривались бы как омонимы, будут интерпретированы как относящиеся к одному и тому же понятию.

§ 79. ИЛЛЮСТРАЦИЯ

От примера иллюстрацию отличает статус того правила, которое она подкрепляет.

В то время как пример призван обосновать правило, назначение иллюстрации — укрепить убежденность слушающего в правильности уже известного и принятого правила путем приведения частных случаев, которые проясняют общее изложение, демонстрируют его значение с помощью целого ряда возможных применений, усиливают эффект его присутствия в сознапии слушающего. Хотя встречаются такие ситуации, когда определить функцию, выполняемую приведенным при аргументации частным случаем, может оказаться затруднительно, предложенное различение (примера и иллюстрации) представляется нам, однаког важным и значащим, ибо выбор иллюстрации, поскольку ее роль отлична от роли примера, подчиняется другим критериям. Тогда как пример должен выглядеть неоспоримым фактом, иллюстрация вправе вызывать сомнения, но она должна живо воздействовать на воображение, чтобы завладеть вниманием слушающего.

Уже Аристотель различал два типа употребления примера, смотря но тому, имеются у оратора или нет какие-либо общие принципы (использование примера в качестве свидетельства либо ь качестве элемента индукции). Согласно ему, роль частных случаев бывает различна в зависимости от того, предшествуют они тому правилу, к которому относятся, или следуют после него: «...необходимо бывает привести много примеров тому, кто помещает их в пачале, а кто помещает их в конце, для того достаточна одного [примера], ибо свидетель, заслуживающий веры, бывает полезен даже в том случае, когда он один» 18.

Порядок изложения, однако, не является существенным фактором. И примеры могут следовать за правилом, которое они призваны доказать, и иллюстрации общепринятого правила могут предшествовать его изложению; порядок изложения самое большее может побудить слушающего рассматривать факт либо как пример, либо как иллюстрацию, и Аристотель вполне справедливо предупреждает, что требовательность слушающего будет при первой интерпретации выше.

Бэкон, отмечая, что существен не порядок изложения, но его •содержание, утверждает, что в случае индуктивного употребления примеры должны описываться детально, так как обстоятельства могут играть значительную роль в рассуждении, в то время как в случае «вспомогательного» употребления они могут быть упомянуты лишь вкратце 19. В этом месте мы не согласимся с Бэконом, ибо иллюстрацию, целью которой является эффект присутствия, иногда бывает необходимо развернуть с помощью конкретных, задерживающих внимание деталей, тогда как пример, напротив, следует предусмотрительно «ощипать» во избежание рассеивания мысли или ее отклонения от цели, намеченной оратором. Иллюстрация в гораздо меньшей степени, чем пример, рискует быть неверно интерпретированной, так как нас при этом ведет правило известное и зачастую вполне привычное.

Уэйт ли весьма определенно говорит о том, что иные примеры вводятся в изложение не ради доказательства, а ради пояснения, «для иллюстрации»20. В этой связи он обсуждает отрывок из трактата «Об обязанностях» Цицерона, где тот утверждает, что ничто бесчестное не может быть полезным, и в пример приводит план сожжения флота союзников, приписываемый Фемистоклу, план, который, согласно Цицерону и в противоположность мнению Аристида, не принес пользы, ибо был неблагородным2!. У эйт- ли замечает, что это последнее утверждение было бы логической •ошибкой, если видеть в нем пример, долженствующий обосновать правило, — поскольку это утверждение полагает правило уже данным, — но это будет не так, если речь идет об одном из проявлений правила, преследующем цель проиллюстрировать сферу •его действия.

Хотя различие между примером и иллюстрацией достаточно тонкое, им нельзя, однако, пренебречь, ибо оно позволяет уяснить, что не только частный случай отнюдь не всегда служит для обоснования правила, но и правило иногда излагается с опорой на подкрепляющие его частные случаи. Свои фантастические рассказы Э. По и Вилье де Лиль-Адан часто начинают с изложения некоего правила, иллюстрацией которого, и не более чем иллюстрацией, является следующий за этим рассказ; такое построение преследует цель усилить правдоподобность событий.

Когда в начале второй части «Рассуждения о методе» Декарт отмечает, что «...часто работа, составленная из многих частей и сделанная руками многих мастеров, не имеет такого совершенства, как работа, над которой трудился один человек» 22, то это высказывание он затем подкрепляет перечислением конкретных примеров. Здание, построенное одним архитектором, прекраснее* а город правильнее спланирован; конституция, творение одного законодателя, подобно истинной религии, в которой «один господь бог отдает распоряжения», бывает несравненно лучше продумана; умозаключения здравомыслящего человека о предметах не- более чем вероятных ближе к истине, чем книжная наука; суждения тех, кто с рождения ведом единственно разумом, более четки и устойчивы, чем суждения людей, руководимых разными учителями. По мнению Э. Жильсона, Декарт приводит эти примеры (в подтверждение своему высказыванию о превосходстве того, что сотворено одним человеком) с целью обосновать свой замысел перестройки, ввиду изложенных им причин, всего здания науки. Но все ли вышецитироваиные случаи являются примерами? Если приглядеться, то последние два из них покажутся скорее иллюстрациями правила, уже установленного при помощи предыдущих примеров; в самом деле, если представление о» прекрасном, упорядоченном, систематичном не мешало современникам Декарта согласиться с его рассуждениями касательно здания, города, конституции или религии, то два последних утверждения совершенно парадоксальны и могли быть восприняты с определенной благосклонностью лишь в том случае, если видеть в них иллюстрации к уже установленному правилу, ибо они предполагают концепцию и критерий истины и метода, характерные только для картезианской мысли. При перечислении не все частные случаи, призванные подкрепить правило, играют одну и ту же роль, ибо в то время как первые из них должны быть неоспоримыми, вескими, следующие за ними уже пользуются доверием, достигнутым первыми, а последние могут служить всего лишь иллюстрациями. Это объясняет не только то, почему все частные случаи получают в изложении разные акценты и почему порядок их предъявления значим, но и то, почему переход от примера к иллюстрации подчас происходит незаметно, и возможны разногласия относительно того, каким образом следует пони^ мать и квалифицировать употребление каждого частного случая и его соотношение с правилом.

Поскольку цель иллюстрации — усилить эффект присутствия* конкретизируя с помощью частного случая абстрактное правило. Иные склонны видеть в ней образ, «живую картинку абстрактной вещи». Однако иллюстрация не преследует цели заменить абстрактное конкретным или перенести изложение в другую область, как это делает аналогия. Она воистину является не более чем частным случаем, подкрепляющим или даже изъясняющим правило. Правда и то, что иллюстрация часто выбирается с учетом того эмоционального резонанса, который она может вызвать. Именно такова иллюстрация, использованная Аристотелем в нижеследующем отрывке, где идет речь о противопоставлении стиля периодического стилю связному, неудобному в силу отсутствия у него ясно зримого конца: «...Потому что всякому хочется видеть конец; по этой-то причине [состязающиеся в беге] задыхаются и обессиливают на поворотах, между тем как раньше они не чувствовали утомления, видя перед собой предел бега» 24.

Очень часто задачей иллюстрации является облегчить понимание правила при помощи неоспоримого случая. Именно эту роль она нередко выполняет у Лейбница, как, например, в следующем отрывке: «[Нравственное зло] можно допустить или разрешить лишь постольку, поскольку оно рассматривается как обязательное следствие необходимого долга: как если бы тот, кто, не желая допустить другого до греха, сам пренебрег бы своим долгом, подобно тому, как офицер, стоящий на ответственном посту, особенно в период опасности, покинул бы его, чтобы предотвратить драку двух солдат гарнизона, собирающихся застрелить ДРУГ друга» 25.

Как и в случае с иерархизованным примером, нам может встретиться иллюстрация эффектная, неожиданная, такая, которая уже сама по себе достаточна для того, чтобы оценить сферу действия правила. Вот как шевалье де Мерэ иллюстрирует утверждение, что любим только тот, кто умеет нравиться: «Когда я думаю, почему Господь любит одного и не любит другого, то я не нахожу никакой иной причины, кроме обаяния, которое видят в одном и не находят в другом, и я убеждаюсь, что лучшее и, возможно, единственное средство достичь спасения — это уметь Ему нравиться».

Неадекватная иллюстрация не играет той же роли, что противоречащий случай, поскольку в данном случае правило не подвергается сомнению, и обращение к неадекватной иллюстрации плохо характеризует скорее того, кто ее приводит, свидетельствуя о его непонимании и незнании смысла правила.

При всем том умышленно неадекватная иллюстрация может являть собой форму иронии. Когда говорят:     «Надо уважать своих родителей; когда один из них вас бранит, живо ему возражайте»,— то сомнению подвергается серьезность правила.

Это ироническое использование иллюстрации бывает особенно- разительно при характеристике определенного лица. По этому аоводу следует заметить, что «правило» в понимаемом нами смысле — это любое высказывание, общее по отношению к тому, что входит в область его применения. Характеристику определенного лица можно рассматривать как правило, и тогда поступки этого лица будут иллюстрациями этого правила. Антоний умышленно использует неправомерные иллюстрации, когда, не переставая повторять, что Брут честный человек, приводит одно за другим свидетельства его неблагодарности и предательства27. Монтерлан в своем романе «Девушки», утверждая устами Костальса, что Андре Акбо умна, не устает убеждать нас на каждой странице в. ее глупости28. Некоторые классические приемы, такие, как анти- фразис, зачастую являются не чем иным, как применением той же самой методики.

Подобно тому как пример позволяет не только обосновать правило, но и сделать переход от одного частного случая к другому, сравнение, если оно не является оценочным, есть нередко иллюстрация одного случая посредством другого, из которых оба рассматриваются как проявления одного и того же правила. Вот типичный пример использования сравнения: «Людей показывают обстоятельства. Стало быть, когда тебе выпадет какое-то обстоятельство, помни, что это бог, как учитель гимнастики, столкнул тебя с грубым юнцом» 29.

Ссылка на правило, хоть и имплицитное, присутствует также в следующем отрывке, где мы, несомненно, имеем дело с иллюстрацией: «Ни мертвых, ни умирающих, — это участок поля битвы вблизи от полевого госпиталя, который убирают ради чистоты* Первые метры вокруг госпиталя свободны от раненых, как свободны от плодов нижние ветки во фруктовом саду» 30.

Некоторые сравнения иллюстрируют общую характеристику при помощи конкретного случая, хорошо известного слушателям: мы имеем здесь в виду такие выражения, как гордый, как А рта- бан, богатый, как Крез... Эти выражения должны были бы переносить на того, к кому они относятся, какие-то черты знаменитых персонажей, но они быстро превращаются в клише, сужая свое значение до значения суперлатива.

Какую роль играют в аргументации вымышленные частные случаи, плоды умственных упражнений? Когда правило достаточно хорошо известно, то ничего не стоит придумать иллюстрирующую его ситуацию; такова, например, притча, призванная проиллюстрировать правило, которое предписывает назначать ответственных руководителей по велению судьбы, — притча о матросах, выбирающих капитана корабля с помощью жребия31. Кстати, не надо путать случаи полностью вымышленные и случаи, придуманные автором ради интересов повествования и, однако, при этом вполне вероятные .

Автор «Риторики к Гереннию» объясняет, почему он предпочитает сам сочинять тексты, служащие иллюстрациями его правил риторики, нежели заимствовать их у великих писателей, как это делали греки32. Выдуманный случай связан с правилом теснее, чем случай наблюденный; он нагляднее демонстрирует, в чем состоит успех деятельности, а также то, что этот успех возможен, только если придерживаться данного правила. Впрочем, это препмущество частично иллюзорно. Выдуманный случай подобен научному опыту, проводимому в стенах лаборатории: может статься, что он выдуман исходя, скорее, из некоего авторитетного образца, чем из того правила, иллюстрацией которого он, по замыслу, является.

§ 80. ОБРАЗЕЦ и АНТИОБРАЗЕЦ

Когда речь идет о поведении, то отдельный поступок может не только послужить обоснованием или иллюстрацией, но и побудить к определенному действию.

Существует спонтанный имитирующий тип поведения. Тенденция к имитации часто рассматривается как инстинкт и, по мнению социологов, имеет большое значение33. Известно также, сколь важное место уделяется в современной психологии процессам распознавания34. Мы сами уже настаивали на важности инерции, на том, что повторение одного и того же поведения, в отличие от изменения или отклонения от него, не нуждается в обосновании, — настаивали тем самым на важности прецедента.

Однако имитация поведения не всегда бывает спонтанной. Случается, что к ней приглашают заранее. Аргументация при этом будет основываться либо на юридическом законе, либо на некоем образце, которого следует придерживаться, как это мы видим у Аристотеля: «...даже Евмениды соблаговолили явиться в суд Ареопага, а Миксидемид — нет»35.

Образцами могут служить лица или группы лиц, общественный престиж которых повышает значимость их поступков. Авторитет лица, признаваемый априори, составляет ту предпосылку, на основе которой будет сделано заключение, рекомендующее поведение определенного типа. Неизвестным лицам не подражают; чтобы стать образцом, надо обладать минимумом престижа. Как сказал Руссо; «обезьяна подражает человеку, которого она боится, и не подражает презираемым ею животным; она находит правильным то, что делает высшее по сравнению с ней существо» 36.

Если некто послужил образцом, то, стало быть, этот некто» обладает определенным престижем, доказательством чего является как раз сам факт подражания: «...Сделай собственную скромность примером для других, памятуя о том, что нравственный облик всего государства всегда схож с характером правителей. Пусть будет для тебя признаком успешного царствования, если ты увидишь, что благодаря твоим стараниям подданные твои все более преуспевают в богатстве и благоразумии» .

Знаменитые образцы обыкновенно предназначены для всеобщего подражания, в других случаях такой образец рассчитан на узкий круг людей или даже только на одного автора, а иногда мы имеем дело с моделью, применимой только в определенных обстоятельствах: веди себя как примерный отец семейства, люби ближнего, как самого себя, считай истинными только высказывания, сформулированные так же ясно и четко, как высказывание «я мыслю, следовательно, я существую».

Человек, общество, эпоха характеризуются теми образцами,, которым они следуют, а также тем, как, каким способом они эти образцы понимают. Если говорить, к примеру, о революции в общественном сознании, происшедшей во Франции на рубеже XVII и XVIII веков, то немаловажно будет упомянуть о том, что Пьер де ла Раме, разрабатывая свою диалектику, искал образцы в области поэзии, риторики, философии и юриспруденции38, тогда как Декарт в качестве образца предлагал читателям самого себя.

Образец указывает на поведение, которому надо следовать, а также служит порукой выбранному типу поведения. Для оправдания своих саркастических выпадов в адрес иезуитов Паскаль ссылался на отцов церкви и на самого бога, которые бичевали заблуждения без всяких колебаний .

Следование общепризнанному образцу, принуждение себя к этому гарантирует высокую оценку поведения в глазах общества; деятель, повышающий таким способом свой авторитет, сам уже- может послужить образцом: философ являет собой образец для своих сограждан постольку, поскольку для него самого образцом выступают боги41; пример святой Терезы воодушевляет христиан,, поскольку для нее самой образцом являлся Иисус42.

Добавим, одпако, что безразличие к образцам может само по себе выглядеть как образец: в пример иногда ставится тот, кто- умеет избежать соблазна подражания. Тот факт, что аргументация посредством обращения к образцу действенна также и в этом нетипичном случае, убедительно показывает нам, что способы аргументации применимы в самых различных обстоятельствах.

то есть техника аргументации не связана с какой-либо определенной общественной ситуацией или с приверженностью таким- то, а не каким-либо иным ценностям.

Подчас на того, кто для других является образцом и вдохновителем, налагаются обязательства, которые и определяют его поведение. Именно этим аргументом, как мы уже видели, пользуется Исократ, наставляя Никокла. Тот же самый мотив лежит я основе одной современной пьесы, герой которой — старший из: двух братьев, являющийся образцом для младшего, — рассматривает свое поведение как внушенное ему его братом: «Именно через его посредство я сличаю образ меня, который есть во мне, с тем, который образовался в нем, и строю первый по образцу второго. Без него я ничто, ибо именно по нему я поверяю себя» 43.

Выступающий в роли образца должен следить за своим поведением, ибо малейшее отклонение в сторону может послужить оправданием для тысячи других зачастую благодаря аргументу a fortiori. Не без основания Паскаль утверждал, что «пример чистоты нравов Александра Великого куда реже склоняет людей к воздержанности, нежели пример его пьянства — к распущенности. Совсем не зазорно быть менее добродетельным, чем он, и? простительно быть столь же порочным» 44.

Авторитетное лицо, как правило, описывается сообразно своей роли образца, для убедительности приводятся те или иные его» черты или поступки, имитируются даже его образ или положение в обществе для того, чтобы легче было руководствоваться era поведением. «Достойный человек, — пишет шевалье де Мерэ, — должен жить подобно принцу, оказавшемуся в чужой стране без: подданных и без свиты и принужденному судьбой вести себя как частное лицо» 45.

Приписывание высшим существам некоего свойства позволяет, в том случае, если наличие этого свойства у них признается,, аргументировать посредством апелляции к образцу; если же наличие свойства оспаривается, то его ценность как свойства — во* всяком случае, достойного существа образцового — возрастает^ Так, у Исократа: «...Говорят, и боги тоже подчиняются Зевсу, как своему царю. Если предание об этом говорит правду, то очевидно, что п боги предпочитают такое устройство; если же допустить,, что никто не знает об этом наверняка и судим мы так о богах на* основании своих собственных предположений, то и тогда это признак того, что все мы отдаем предпочтение монархии...» 46. О том. же говорит Монтескье устами Узбека: «Следовательно, если бы. бога не было, мы все же должны были бы всегда любить справедливость, то есть напрягать все усилия к тому, чтобы походить на то существо, которое мы представляем себе столь совершенным и которое, если бы существовало, было бы по необходимости справедливым» 47.

Хотя служить образцом престижно, но вызванное имитацией сближение между образцом и тем, кто ему следует и кто почти всегда ниже его, может несколько обесценить образец. Мы уже зидели, что любое сравнение влечет взаимодействие между его членами. Более того, вульгаризуя образец, мы лишаем его той ценности, которой он обладал благодаря своему своеобразию: феномен моды во всех ее ипостасях объясняется, как известно, свойственным толпе желанием приблизиться к тем, кто задает тон, равно как и желанием последних выделиться из толпы и бежать от нее. Тот же самый Исократ, который советует Никоклу служить образцом для толпы, требует от него также отличаться от толпы: «...Тебе, — коль скоро ты не один из многих, а тиран над многими, — не пристало держаться мнения, одинакового с другими: ты не должен судить о значении вещей или о рассудительности людей, применяясь к собственным удовольствиям, а обязан оценивать их в соответствии с понятиями о пользе»48. Толпа здесь превратилась в антиобразец.

Если указание на образец позволяет рекомендовать определенное поведение, то указание на отталкивающий пример, на анти- образец, позволяет от него отвратить. Для некоторых умов, таких, например, как Монтень, наиболее эффективным представляется как раз воздействие посредством антиобразца: «Есть, может быть, н другие люди, вроде меня, которые полезный урок извлекут скорее из вещей неблаговидных, чем из примеров, достойных подражания, и скорее отвращаясь от чего-то, чем следуя чему-то. Этот род науки имел в виду Катон Старший, когда говорил, что мудрец большему научится от безумца, чем безумец от мудреца, а также упоминаемый Павсанием древний лирик, у которого в обычае было заставлять своих учеников прислушиваться к игре жившего напротив плохого музыканта, чтобы на его примере учились они избегать неблагозвучия и фальши».

Достигается ли эффект отталкивания благодаря приведению антиобразца в качестве аргумента либо же в силу того, что действие оценивается по тем плачевным последствиям, к которым юно приводит? Здесь мы имеем два различных типа аргументации, хотя взаимодействие между ними и неизбежно: судят ли о деятеле по его поступкам или наоборот? Лишь во втором случае мы сталкиваемся с эффектом антиобразца в том виде, как его описывает шевалье де Мерэ: «Я замечаю также, что тех, кто неприятен, не просто избегают, но ненавидят всё, принадлежащее им, и хотят сколь можно меньше походить на них. Если они восхваляют мир, то тем самым понуждают других возжелать войны; если они благочестивы и добродетельны, то это вызывает в других желание быть вольнодумцами и людьми распущенными».

На первый взгляд все, что мы уже сказали об образце, можно приложить mutatis mutandis и к антиобразцу. При размышлении порой приходят к выбору определенного поведения только потому, что оно противоположно поведению антиобразца; отталкивание бывает столь сильно, что приводит к изменению ранее принятого поведения лишь по той причине, что оно идентично поведению антиобразца51. Однако одна важная черта отличает эту форму аргументации от аргументации с помощью образца: тогда* как в последнем случае предлагается вести себя пусть даже неумело, но подобно лицу, чья манера поведения относительно хорошо известна, аргументация с помощью антиобразца побуждает к отталкиванию от некоего лица при том, что отнюдь не всегда^ его поступки бывают с точностью предсказуемы. Их определение зачастую становится возможным только благодаря имплицитной отсылке к некоторому образцу: что значит отстраниться в своем: поведении от Санчо Лансы, понятно лишь тому, кому знакома* фигура Дон Кихота; образ раба-илота означает определенный тип поведения лишь для того, кому знакомо поведение воина-спар- танца.

Отталкивая от себя, антиобразец вольно или невольно пародирует свое собственное поведение, а иногда даже обращает его в провокацию. Сюда относится пример демонов, о котором говорит' Боссюэ: «Я узнаю также от Тертуллиана, что демоны не только- приносили своим идолам обеты и жертвоприношения — дань, по праву предназначенную Богу, — но и позволяли себе надевать на- них одежды и украшения, которые носили магистраты, и клали перед ними фасции, судейские жезлы и другие атрибуты государственной власти; ибо, по сути дела, говорит этот великий деятель, „демоны — это магистраты века. А до какой дерзости, братья мои, не доходил этот соперник Бога? Он всегда стремится делать то, что делает Бог, не для того чтобы как-то приблизиться к святости — она его заклятый враг, — но действуя подобно непокорному подданному, который из неуважения или из дерзости напускает на себя важный вид, подражая своему суверену» 52.

Имел ли Боссюэ в виду Фронду в этом отрывке? Это не столь существенно. Важнее другое: здесь отчетливо демонстрируется механизм аргументации с помощью антиобразца.

В силу эффекта отталкивания, производимого антиобразцомг последний предстает зачастую в условном или намеренно искаженном виде. Так, условность образа сарацина во французском средневековом эпосе не следует относить на счет незнания мусульманского общества.

 

При всем том введение антиобразца, вместо того чтобы производить чисто отталкивающий эффект, может служить затравкой для аргументации a fortiori, так как антиобразец представляет собой тот этический минимум, ниже которого опускаться негоже. Впрочем, поскольку антиобразец нередко выступает как соперник, с которым надлежит сражаться, роль ненавистного существа при аргументации будет весьма сложна. Известно, что •соревнование развивает схожие черты в соперниках-антагони- стах, которые постепенно заимствуют друг у друга эффективные приемы: иной образ действий бывает превозносим именно -за то, что это образ действий противника. Однако если последний является к тому же антиобразцом, то весьма часто предпринимаются особые усилия для разграничения средств и целей, а также для различения вечного и преходящего, необходимого и излишнего, законного и противозаконного55.

Предлагая другому образец или аптиобразец и ограничивая •его роль разве что конкретными обстоятельствами, мы подразумеваем, что сами равным образом стараемся приблизиться или, па- оборот, отдалиться от него. Отсюда возникают комические диалоги наподобие следующего: отцу, который говорит своему сыну- двоечнику, что «в твоем возрасте Наполеон был первым учеником в классе», ребенок дерзко отвечает: «А в твоем возрасте он был императором».

Аргументация с помощью образца или антиобразца может самопроизвольно переноситься на самого говорящего: оратор, толкующий о своей вере во что-либо, подкрепляет свои слова не только силой своего авторитета. Его собственное поведение может либо служить образцом, побуждая вести себя так, как это делает он, либо, напротив, отвращать от его образа действий, если •он является антиобразцом.

 81. СОВЕРШЕННОЕ СУЩЕСТВО В КАЧЕСТВЕ ОБРАЗЦА

Неудобства аргументации с помощью образца или антиобразца проявляются тогда, когда лицо, служащее образцом, ведет себя небезупречно, либо когда антиобразец демонстрирует в своем поведении черты, достойные подражания. Действительно, любая дискредитация поступков образца или антиобразца предполагает эталон иной, нежели то лицо или группа лиц, которых восхваляют или же презирают, — эталон, который делает аргументацию с помощью образца непригодной в силу ее бесполезности и даже вредности.

Во избежание этих неудобств авторы прибегают к приукрашиванию или, наоборот, к очернению действительности, к созданию образов героев или чудовищ, безоговорочно хороших или безоговорочно плохих, к преобразованию истории в миф, в легенду, в лубок. Но даже и в этом случае множественность образцов и антиобразцов не позволяет извлечь из их поведения единое и четкое правило. По этой причине объекты, заимствованные из личного опыта, не могут, согласно Канту, рассматриваться как образцы (или архетипы): «Тот, кто (как это многие на деле и делают) пожелал бы в качестве архетипа привести то, что может служить лишь примером, — тот превратил бы добродетель в сомнительный призрак, меняющийся в зависимости от времени и обстоятельств и совершенно неспособный служить правилом».

Напротив, любое существо во плоти должно быть сопоставлено, согласно Канту, не только с идеей добродетели, но и с идеалом, каким является образ мудреца-стоика: «...Человек, который существует только в мысли, но который полностью совпадает с идеей мудрости. Как идея дает правила, так идеал служит в таком случае прообразом для полного определения своих копий, и у нас нет иного мерила для наших поступков, кроме поведения этого божественного человека в нас, с которым мы сравниваем себя, оцениваем себя и благодаря этому исправляемся, никогда, однако, не будучи в состоянии сравняться с ним. Хотя нельзя допустить объективной реальности (существования) этих идеалов, тем не менее нельзя на этом основании считать их химерами: они дают необходимое мерило разуму, который нуждается в понятии того, что в своем роде совершенно, чтобы но нему оценивать и измерять степень и недостатки несовершенного» 57.

Кант отдает себе отчет в важности образца для поведения, но считает, что этот образец не более чем идеал, который каждый носит в себе и который в естественных условиях ни в каком самом исключительном случае реализоваться не может.

Этот архетип, который Кант находит в «божественном человеке в нас», религии предоставляют людям в виде идеи или образа Бога, или совершенного существа, или по мепыпей мере его наместника либо пророка на земле. Тард уже однажды показал важность роли Иисуса, Магомета, Будды в качестве общечеловеческих образцов58. Исполнение этой роли облегчается тем, что эти персонажи при всех своих сверхъестественных свойствах тем не менее ведут себя с другими людьми как живые люди. С определенной точки зрения, воплощение божества само по себе уже есть коррекция образца, направленная на то, чтобы приблизить его к тем, кто нуждается в наставлении. И тем не мепее использующие эту форму аргументации иной раз, как мы замечаем, еще более непосредственно приспосабливают образец к пропонируемым ими выводам.

Аргументация с помощью образца, даже будучи сведенной к прославлению одного-едипственного существа, допускает самые разнообразные адаптации и применения в зависимости от того, какой аспект совершенного существа выводится на первый план и предлагается людям для подражания.

Совершенное существо более чем какой-либо другой образец подходит для адаптации, потому что оно по самой своей природе и свойствам обладает чем-то неуловимым, неведомым и потому что его образ годится для разпых мест и разных времен. Таким образом, постольку, поскольку образец может быть использован независимо от обстоятельств, поскольку он представляет собой нечто большее, нежели модель (pattern) с ограниченной сферой действия, обвинять его в анахронизме становится неправомерно. Существенна при этом роль интерпретатора: ведь именно оп способствует тому, чтобы неоспоримый образец служил пам путеводителем во всех жизпепных перипетиях.

 РАССУЖДЕНИЕ ПРИ ПОМОЩИ АНАЛОГИИ

§ 82. ЧТО ТАКОЕ АНАЛОГИЯ

Никем еще не отрицалась важность той роли, которую аналогия играет в формировании интеллекта. И однако, будучи признанной всеми как существенный фактор творчества, она вызывала недоверие, как только из пее пытались делать средство доказательства. Правда, некоторые философские учения, а именно учения Платона, Плотина и Фомы Аквинского, благодаря внушаемому ими мировоззрению, оправдывали использование аналогии при аргументации, однако это использование ассоциировалось с метафизикой. Философы-эмпприки, напротив, видят в аналогии зачастую лишь сходство низшего порядка, слабое и ненадежное59. Более или менее эксплицитно признается, что аналогия есть часть ряда «тождество — сходство — аналогия», причем часть наименее значимая. Единственная ее цеппость состоит в том, что она позволяет сформулировать гипотезу, подлежащую проверке способом индукции60.

Мы далеки от мысли, что аналогия не может служить отправной точкой для позднейшей проверки; но в этом она не отличается от любого другого способа рассуждения, ибо вывод любого из них всегда может быть подвергнут еще одному новому испытанию опытом. И вправе ли мы отказывать аналогии в какой бы то ни было доказательпой силе, если один только тот факт, что она способна заставить нас предпочесть одпу гипотезу другой, уже указывает на то, что она обладает силой аргумента? Любое полное исследование аргументации должно, следовательно, уделить ей место как элементу доказательства.

Нам кажется, что доказательная сила аналогии очевиднее всего предстает в виде структуры со следущей самой общей формулой: «Л относится к В так же, как С к Б». Такое понимание аналогии связано с очень древней традицией, использовавшейся еще Кантом61, Уэйтли62, Курно63. Оно н сейчас не совсем забыто, о чем свидетельствует мнение Казальса, цитируемое Полем Грене в его недавней работе: «Своеобразие аналогии и то. что ее отличает от частичного тождества, то есть от несколько банального понятия сходства, состоит в том, что она является не отношением сходства, а сходством отношений. II это не простая нгра слов, нбо самый чистый вид аналогии представлен в математической пропорции» 64. Мы вполпе согласны с этими строками, за исключением' последнего утверждения. Если соображения этимологии н побуждают видеть прототип аналогии в математической пропорции65, то эта последняя является, по нашему мнению, всего лишь частным и отнюдь не самым значительным случаем сходства отношений. Действительно, в пей не видно того, что наиболее точно характеризует аналогию и что относится к различению сопоставляемых отношений.

Чтобы это пояснить, будем исходить из довольно простой и типичной аналогии, взятой у Аристотеля: «...каков дневной свет для летучих мышей, таково для разума в нашей душе то, что по природе своей очевиднее всего» 66. Мы предлагаем называть т е- м о й совокупность членов А и Б, на которых держится заключение (разум души, очевидное), и ф ор ой — совокупность членов С и D, служащих для подкрепления рассуждения (летучие мыши, дпевной свет). Обычно фора известна лучше, чем тема, структуру или значение которой (значение совокупное либо значение отдельных ее членов) фора как раз должна прояснить. Однако это не всегда так: Екатерина Генуэзская в конце своего «Трактата о чистилище» пытается разъяспить свое душевное состояние, прибегая к аналогии с душами чистилища, о котором, конечно, трудно сказать, чтобы оно было так уж хорошо известно, но описанию которого она посвятила перед этим длинное изложение: «Эту очистительную форму, которую я вижу в душах чистилища, я чувствую и в своей душе, в особенности последние два года, и с каждым днем я чувствую и вижу ее все яснее. Моя душа пребывает в сем теле, как в чистилище...»67

В любом случае между темой и форой имеет место отношение асимметрии, порождаемое теми соотносительными ролями, которые они занимают в рассуждении.

 

Помимо всего прочего, для того чтобы состоялась аналогия,, тема и фора должны принадлежать к различным предметным областям (domaines): в том случае, если оба сопоставляемых отношения; принадлежат к одной области и могут быть классифицированы в рамках одной общей структуры, аналогия уступает место рассуждению с помощью примера или иллюстрации; при этом тема и фора являют собой два частных случая одного и того же правила. К тому же, в то время как одни рассуждения представляются бесспорными аналогиями (это часто бывает тогда, когда фора берется из области материально-чувственной, а тема из области духовной), некоторые другие в этом отношении вызывают сомнение; таков следующий отрывок из Колетт, в котором автор касается своих взаимоотношений со стайкой воробьев: «...недалеко то время, когда в толпе безликих людей я торопилась обнаружить личность, единственную, избранную, которая избрала бы и меня. Каждая встреча с животным производит в нас то же самое. Избрать, быть избранным, любить; и сразу после этого тревога, страх перед потерей, боязнь посеять разочарование. И столь высокие слова — о каком-то воробье? Да, о воробье. В любви не бывает малых предметов» 68. Идет ли здесь речь об аналогии с человеческой любовью? Или о примере, ведущем к обобщению? Последние слова заставляют предпочесть скорее вторую интерпретацию. Без них мы были бы вынуждены видеть в этом отрывке развертывание аналогии, где темой была бы человеческая любовь. Впрочем, смешение этих двух форм рассуждения в иных случаях может приносить известные результаты.

Впечатление, что мы’ имеем дело с двумя различными предметными областями, может зависеть от установки слушателя. Однако уподобление или расподобление областей зачастую бывает подготовлено самим изложением: немаловажен выбор соотносимых членов. Все то, что несет различие в природе, в категории (а не в степени) имеет тенденцию образовывать раздельные области, к которым могут быть отнесены соответственно тема и фора: так, противопоставление между конечпым и бесконечным есть различие в категории, способствующее рассуждению по аналогии.

Можно задаться вопросом, встречаются ли истинные аналогии в рамках одной научпой дисциплины? На этот вопрос следует, как нам думается, ответить утвердительно, хотя он весьма деликатен. В биологии бытуют два понятия, способные прояснить эту проблему: гомология (например, рука и крыло) и аналогия (па- пример, сходства, обусловленные водным образом жизни, у особей различных видов). В первом случае мы имеем дело со структурным сходством, которое образует естественную систему, охватывающую и подразделяющую частные родственные случаи, систему, обусловленную одновременно анатомическими, эмбриологическими и палеонтологическими признаками и объединяющую индивидов в одну область. Во втором случае мысль переходит от одного вида животных к другому, рассматривая их в относительной обособленности.

В юриспруденции рассуждение по аналогии в собственном смысле слова ограничивается, похоже, сопоставлением по отдельным пунктам правовых систем, относящихся к различным временам, географическим регионам и предметам обсуждения. Наоборот, всякий раз, когда между двумя системами ищут сходство, то их рассматривают как примеры всеобщего права; также всякий раз, когда приводится аргументация в пользу применения определенного правила к новым случаям, то тем самым утверждается, что мы находимся в пределах одной предметной области. Поэтому реабилитация аналогии в качестве приема расширительного истолкования (что отвечает желанию некоторых юристов впдеть в ней нечто иное, нежели способ дисквалифицировать приводимые оппонентом примеры), — такая реабилитация станет возможной, только если придавать аналогии значение, отличное от предложенного нами.

§ 83. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ АНАЛОГИИ

Говоря, что в любой аналогии установлены отношения между четырьмя членами, мы, очевидно, представляем схематичный взгляд на вещи. Каждый из этих членов может в действительности соответствовать некоторой сложной ситуации, и это именно то, что характеризует богатую аналогию.

Тот факт, что речь идет о подобии отношений, допускает между членами темы и членами форы различия столь существенные, сколь пожелает автор. Природа членов, по крайней мере на первый взгляд, представляется вторичной. Очень часто единственное, что уточняет их значение, — это роль, которую они играют в аналогии. Когда Иезекииль восклицает: «...и дух новый вложу в них, п возьму из плоти их сердце каменное, и дам им сердце плотя- ное» 70, — то плоть у него относится к камню так же, как благочестие к непокорству, тогда как во многих других аналогиях плоть относится к духу так же, как грех к благодати. Один и тот же член, таким образом, может пониматься совершенно по-разному, будучи включенным в аналогии с подчас противоположными смыслами.

Хотя в типичном случае аналогия состоит из четырех членов, довольно часто их число сокращается до трех: один из них фигурирует в аналогии дважды, так что паша схема приобретает вид «В относится к А, так же, как С к В».

Вот пример этого, почерпнутый у Лейбница: «Все другие субстанции зависят от Бога, как наши мысли исходят из нашей суб- станцип»71. А вот другой пример, приписываемый Гераклиту: «Человек по сравнению с божеством так же ребячлив, как ребенок по сравнению с человеком»72. Общий член «субстанция», «человек» позволяет расположить тему в продолжении форы и их иерархи- зовать. Но различие предметных областей, необходимое для аналогии, здесь тем пе менее сохраняется, ибо общий член, будучи формально одним и тем же в теме и в форе, распадается в соответствии с двумя различными употреблениями, делающими его двусмысленным. На самом деле можно было предвидеть, что общий член — постольку, поскольку его положение в форе и в теме связывает его с членами, принадлежащими к двум разным областям, — приобретает тем самым более или мепее отличные друг от друга значения.

Из этого можно заключить, что любая трехчленная аналогия может быть сведена к четырехчленной. Полезно, однако, отличать аналогии, где тема и фора в некотором смысле продолжают друг друга, от аналогий, где акцент делается скорее на их параллелизме. В самом деле, аргументатпвные функции тех и других могут сильно различаться. Это демонстрируют две аналогии, заимствованные нами из работы Жильсона о томизме. Вот первая: «Когда учитель наставляет ученика, то необходимо, чтобы познания учителя содержали то, что он пытается вложить в душу своего ученика. Ведь наше природное знание принципов приходит к нам от Бога, поскольку Бог является творцом нашей натуры. Таким образом, и сами эти припципы содержатся в мудрости Бога. Откуда следует, что все то, что противоречит этим принципам, противоречит мудрости Божьей и, значит, не может исходить от Бога»73. А вот вторая: «Подобно тому как ребенок постигает то, что он сам бы не мог обнаружить, но чему его учит учитель, так и человеческий разум без труда овладевает учением, истинность которого гарантирована ему авторитетом сверхчеловеческим»74. В обоих случаях фора взята из повседневной жизни, из области просвещения; в обоих случаях налицо серьезное различие в значении как между членами каждой области, так и между обеими рассматриваемыми областями. Но в первом случае не это различие особо значимо. Мы замечаем скорее параллелизм между двумя отношениями (мудрость бога относится к природному значению так же, как познания учителя к познаниям ученика). Во втором случае, наоборот, важнее всего оказываются различия в значении. И мы замечаем скорее апалогию с тремя иерархизованными членами (авторитет бога относится к человеческому разуму так же, как учитель к ребенку), и это несмотря на то, что общий член формально здесь не идентичен («учитель», «человеческий разум»).

Добавим, что, помимо аналогий с тремя иерархизованными членами, встречаются аналогии, отвечающие схеме «А относится к В так же, как А к С». Вот хороший пример такой аналогии, взятый у Демосфена: «А когда на одну сторону, как на чашку весов, приложишь деньги, они сейчас же потянут книзу и увлекут за собой здравый смысл, и тогда уж тот, кто это допустит, ни о чем не будет в состоянии правильно и здраво рассуждать»75. Деньги, хоть и понимаемые в чисто материальном смысле, выполняют здесь две различные функции. Оратор использует в некотором роде счастливое совпадение, именно оно делает возможным слияние одного из членов форы с одним из членов темы. Позже мы увидим, чем подобная аналогия близка некоторым метафорам.

Основное в аналогии — это сопоставление темы с форой, но такое сопоставление вовсе не предполагает предварительного наличия отношения между их члепами. Однако, когда между А и S, С и D существует некоторое отношение, аналогия поддается развитию во многих смысловых направлениях, что и является одним из свойств богатой аналогии. Тард любил развивать удивительно широкие аналогии, в которых отношения между подобными (гомологичными) членами ни в чем не уступали отношениям внутри темы или форы76. Отношения между подобными члепами иногда даже выступают на первый план: аналогия при этом мыслится прежде всего как родство между членами темы и форы, а между их предметными областями подразумевается наличие структурного сходства.

Двойные иерархии с характерными для них сложными связями — горизонтальными, вытекающими из структуры действительности, и вертикальными, иерархическими, — особенно хорошо подходят для преобразования в богатые аналогии. По нашему мнению, различие между двойной иерархией и аналогией довольно глубокое: первая основывается на связях действительности, вторая же предполагает сопоставление отношений, расположенных в различных областях. Бывает, однако, возможно аргументировать с помощью аналогии, распределяя следующие один за другим члены двойной иерархии между темой и форой. Так, двойная иерархия, которая из превосходства бога ад людьми делает вывод о превосходстве божьего правосудия над человеческим, может уступить место аналогии, согласно которой божье правосудие относится к богу так же, как человеческое правосудие к людям. И обратно, если аналогия развивает две длинные иерархии, относящиеся одна к форе, а другая к теме, и если их предметные области по значению неравноценны, то аналогия легко может уступить место серии двойных иерархий.

Это именно тот случай, когда Плотин из иерархического построения королевского кортежа делает умозаключение о том, что зависит от Единого и от тех, кто к нему более или менее приближен77.

Хотя аналогия есть рассуждение, имеющее дело с отношениями, — теми, которые существуют внутри форы и внутри темы, — от простой математической пропорции она сильно отличается тем, что в ней природа членов никогда не бывает безразличной. Действительно, между А и С и между В и D, благодаря самой аналогии, происходит сближение, которое приводит к взаимодействию, а именно: либо к возвышению, либо к принижению значения членов темы.

Вот пример, поясняющий механизм этого взаимодействия: «...И это избрание Эме [герцога Савойского], торжественно закрепленное авторитетом священного и высшего совета, кончилось ничем, разве что упомянутый Эме был умиротворен кардинальской шапочкой, как лающий пес куском хлеба»78. Обесценивание членов темы обусловлено природой членов форы, но значение этих последних вытекает, по крайней мере частично, из характера их использования в аналогии: поведение лающей собаки необязательно должно быть объектом уничижительного суждения.

Когда нить взаимодействия теряется из виду, это приводит к комическим эффектам, которыми так увлекался Стерн: «Храбрец [король Вильгельм]! — воскликнул дядя Тоби, — кляпусь небом, он заслуживает короны. — Вполне — как вор веревки, — радостным возгласом поддержал дядю Трим [прямодушный капрал]»79.

Взаимодействие между членами аналогии передко приводит к включению в состав форы элементов, которые не имели бы никакого значения, если бы не тема, присутствие которой наделяет их смыслом. Так, Локк при описапии пути к спасению использует фору, изображающую прямую дорогу в Иерусалим, и спрашивает себя, почему с паломником надо неуважительно обращаться: то ли оттого, что он не так обут, то ли оттого, что у него не такая стрижка, то ли оттого, что его сопровождает либо пе сопровождает одетый в белое и увенчанный митрой провожатый80,— все эти детали имеют здесь значение лишь постольку, поскольку они напоминают о конфликтах между адептами различных христианских церквей..

Иногда в результате влияния темы на фору некоторые элементы последней модифицируются. Таким образом, например, трансформируются детали, относящиеся к персонажам Ветхого Завета, Адаму и Моисею, с тем чтобы эти последние могли быть истолкованы как прообразы Христа. Об этом приеме свидетельствует Рео: «В противоположность тексту Исхода, где говорится, что Моисей, возвращаясь в Египет, посадил свою жену и ребенка на осла, на одном из эмалевых панно на алтаре собора в Клостернойбурге (XII век) мы видим Пророка верхом на осле, тогда как его жена Сефора следует за ним пешком... Этот вариант очень просто объясняется типологическими мотивами, ибо здесь идет речь о проведении параллели со въездом Христа в Иерусалим. Моисея нужно было посадить на осла, чтобы уподобить его Иисусу, чьим прообразом он является»81.

Члены форы часто наделяются свойствами фантастическими, по приближающими их к техче; такова, например, человеческая речь в устах сказочных персонажеи-зверей.

Модификация, которая вносится в фору исходя из потребностей темы, очень хорошо видна в следующей аналогии Боссюэ: «Оставалась еще грозная инфантерия испанской армии, чьи большие сомкнутые батальоны, так похожие на башни, — но на такие башни, которые умеют заделывать свои бреши, — пребывали непоколебимыми посреди бегства всех остальных...»82. Это описание, сравнивая батальоны с башнями осажденной крепости, преследует цель охарактеризовать их роль в бою, не упуская, однако, из виду того, что составляет их превосходство.

Существует прием (нередко используемый Плотином) сближения форы и темы, — прием, на который обратил внимание Э. Брейе, определив его как «коррекцию образов»83; имеется в виду не что иное, как пурификация (очищение) форы, ее модификация в сторону усовершенствования после предварительной подготовки.

Вот один из многих примеров этого своеобразного приема: «Так, человек входит в богато убранный дом, смотрит и восхищается всеми богатствами прежде, чем он увидит хозяина дома, но как только он его увидит, как только этот хозяин, нисколько не похожий на холодную статую, по воистину достойный созерцания, расположит его к себе, он оставляет все остальное, чтобы смотреть единственно на него... Аналогия, возможно, лучше бы сохранилась, если бы мы сказали, что перед посетителем предстает уже не человек, а бог, который телесным очам не явлен и который наполняет душу своим присутствием»84. Модифицированная таким образом фора продолжает тем не менее оказывать желаемое воздействие, и правдоподобность темы от этого нисколько не теряется. Такое очищение часто вводится в качестве гипотезы, и Плотин предваряет его в вышеприведенном примере условным предложением «если бы мы сказали, что...».

Кант в своей знаменитой аналогии с голубем также пользуется гипотезой: «Рассекая в свободном полете воздух и чувствуя его противодействие, легкий голубь мог бы вообразить, что в безвоздушном пространстве ему было бы гораздо удобнее летать. Точно так же Платон покинул чувственно воспринимаемый мир, потому что этот мир ставит узкие рамки рассудку, и отважился пуститься за пределы его на крыльях идеи в пустое пространство чистого рассудка. Он не заметил, что своими усилиями он не пролагал дороги, так как не встречал никакого сопротивления, которое служило бы как бы опорой для приложения его сил, дабы сдвинуть рассудок с места»85. Усилия Платона уподобляются усилиям голубя и описываются в схожих терминах. Но взаимодействие схвачено, так сказать, на лету, потому что поведение голубя само по себе пе более чем гипотеза, обусловленная темой.

Тем не менее случается, что пурификация форы приводит к нелепости, к полной несовместимости ее с действительностью. Квинтиллиан цитирует выражения, которые он в молодости слышал вокруг: «Даже истоки великих рек судоходны» и «Истинно плодородное дерево начинает приносить плоды сразу после посадки»86. Что это, как не аналогии, в которых тема воздействует на фору неправомерным образом? Желание приблизить фору к теме вместо того, чтобы сделать аналогию более убедительной, обращает ее против самого оратора. При модификации форы необходима осторожность, ибо при этом есть риск сделать ее чересчур фантастичной, а ведь даже в виде гипотезы нельзя утверждать то, что противоречит истине. В подобном случае лучше бывает, продолжая использовать члены форы, четко дать понять, что модификация касается только темы, как это делает Боссюэ в отрывке, где раскаяние описано по аналогии с родами:      «В трудах раскаяния

представляйте, братья мои, что вы рожаете, и рожаете вы самих себя. Произвести на свет другого и дать ему жизнь — это такое ощутимое утешение, что оно изглаживает все дурное прошлое; и какой же восторг должен испытать тот, кто просветит сам себя и родит самого себя для бессмертной жизни!»

§ 84. ДЕЙСТВИЕ АНАЛОГИИ

Взаимодействие между темой и форой, которое является результатом аналогии (при том, что воздействие на тему более маркировано; однако и обратным воздействием, как мы только что видели, также пе следует пренебрегать), проявляется двояко — в перестройке и в вытекающем из нее переносе значений (перенос значения форы на тему и, в свою очередь, перенос соотносительных значений обоих членов форы па оба члепа темы).

Вот знаменитая аналогия Эпиктета: «Вот это бывает с детьми, когда они запускают руку в узкогорлый кувшин и пытаются вытащить из него сушеные фиги с орехами: если они наполнят руку, то не могут вытащить и тогда начинают плакать. Убавь их немного, и вытащишь. И ты, убавь свое стремление: не жажди многого, и получишь»88. Морализующий вывод о поведении того, кто желает большего, чем сам в состоянии реализовать, есть не что пное, как перенос суждения о наивности ребенка, старающегося вынуть из сосуда руку, полную орехов, на случай себя самого. Этот перенос — результат того, что поведение взрослого реконструируется исходя из темы. В данном примере, как и во всех тех, где фора взята из материальной сферы, а тема из духовной, аналогия позволяет произвести вполне правдоподобную реконструкцию темы, реконструкцию тем более полезную, что она прямо нам не явлена. Так, в извечном споре о соотношении между свободной волей человека и божьей милостью в качестве форы выступает видение, нуждающееся в зрительных органах, а также в источнике света: «Воистину, как человек, окруженный густым мраком, хотя п обладает способностью видеть, но ничего не видит, потому что не может ничего увидеть, покуда не прольется свет извне, который он чувствует даже с закрытыми глазами и который, как и все то, что его окружает, он замечает, открыв глаза, — так и воля человека, доколе он находится в тени первородного греха и своих собственных грехов, скована его собственной темнотой. Но когда является свет Божьего милосердия, он не только рассеивает тьму грехов и вину за них, но и исцеляет больную волю, открывает ей глаза и наделяет способностью созерцать свет, очищаясь посредством добрых деяний»89. Аналогия позволяет тут лучше понять связь между божьей милостью и свободной волей, а также соотносительные роли человека и бога в грехе и в спасении.

Значение членов очень часто определено самой структурой аналогии. Так, аналогия, где в качестве трех членов выступают театральная драма, земная жизнь и жпзнь загробная, направлена на то, чтобы вполне всерьез обесценить земную жизнь по сравнению с потусторонней, превратив ее в подобие игры, спектакля, в котором каждый играет свою роль в ожидании настоящей жизни 90.

Некоторые термины — такие, как свет, вышина, глубина, полнота, пустота, полость, — хотя и относятся к материальной сфере, обладают, по-видимому, априорным значением. Это, возможно, и так, но возможно также, что они столько раз служили элементами форы в аналогиях с темой, относящейся к духовной сфере, что их уже невозможно отделить от того значения, которое они приобрели вследствие взаимодействия с определенными членами темы. Иногда кажется, что мы вот-вот познаем тот прием, с помощью которого совершается перенос значения, однако в этом никогда нельзя быть уверенным.

Притчи, поучения, которыми так изобилует Библия и сочинения платоников, не обязательно заимствуются из материальной сферы. Они могут быть заимствованы из повседневной жизни, с тем чтобы осветить некоторые стороны общественной, политической пли нравственной жизни, придать им определенную структуру и значение. Вот аналогия такого рода, почерпнутая нами из одной пз речей Демосфена: «При этом вы знаете также и то, что если греки терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от нас, то они переносили эти обиды все-таки от истинных сынов Греции, и всякий относился тогда к этому таким же точно образом, как если бы, например, законный сын, вступивший во владение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и неправильно: всякий почел бы его заслуживающим за это самое порицания и осуждения, но никто не решился бы говорить, что он не имел права это делать, как человек посторонний или не являющийся наследником этого имущества. А вот если бы раб или какой-нибудь подкидыш стал расточать и мотать достояние, на которое не имел права, тогда — о Геракл! — насколько же более возмутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом, хотя он не только не грек и даже ничего общего не имеет с греками, но и варвар-то он не из такой страны, которую можно было бы назвать с уважением...»91. При том, что данная аналогия определила место Филиппа в древнегреческом мире, чувства презрения и негодования по поводу его поведения могли быть ею только усилены, но при одном очевидном условии: слушатели должны быть предварительно убеждены в том, что Филипп даже в минимальной степени не является греком.

С этой точки зрения, все аналогии можно было бы подразделить на группы в зависимости от степени их предварительного соответствия теме. Одни аналогии исполняли бы роль подкрепления темы, как в случае иллюстрации; другие, долженствующие обладать большей силой убеждения, приняли бы на себя роль, более близкую к роли примера. Не будем, однако, забывать, что это сближение с иллюстрацией и примером есть само по себе лишь аналогия.

Одна из задач аналогии состоит в том, чтобы способствовать определению одного или’обоих членов темы. Подобное употребление аналогии чаще всего встречается в случае трехчленных аналогий следующей структуры: В относится к X так же, как С к В. Вот к какой аналогии прибегает Плотин для объяснения природы божьего слова: «Как разговорная речь по сравнению с внутренней речью души распадается на слова, так и речь души, переводя речь Божью, распадается при сравнении с нею»92.

Случается, что неизвестны оба члена темы, и тогда структуру темы помогают уточнить только отношения, подразумеваемые между предметпон областью темы и областью форы.

Случается, впрочем, что тему приходится изобретать, когда, будучи не в состоянии понять термины изложения в их буквальном смысле, им начинают придавать переносное значение, чтобы тем самым отыскать тему и породить аналогию, которая сообщила бы речи ее истинный смысл.

Надо отметить, что даже если буквальная интерпретация неудовлетворительна, то этим вовсе не обязательно отрицается физическая пли историческая реальность форы.

Действительно, мы знаем, что фора зачастую берется из области реального, и в то же время творение фантазии может иметь или не иметь смысла аналогии. Так, любовная поэма Чосера для одних будет исповедью, завуалированным воспеванием вполне реальной любви, для других — аналогическим сочинением, где в качестве темы выступает смерть принцессы43.

Поиск аналогического, более глубокого смысла, объясняется подчас не тем, что буквальный смысл ложен или малоинтересен, но причинами другого характера — условностями жанра, эпохи, тем, что известно о намерениях автора из других источников.

 85. УПОТРЕБЛЕНИЕ АНАЛОГИИ

 

Аналогии играют важную роль в творчестве и в аргументации, в основном благодаря тому, что они способствуют развитию и развертыванию мысли, позволяют, исходя из форы, достроить тему, помещаемую ими в определенные концептуальные рамки. Так, говорит нам Т. С. Хардинг (который, впрочем, имел здесь в виду прежде всего роль языка), «ученые, первыми обозначившие электричество словом «ток», навсегда задали определенную форму научным исследованиям в этой области»94. Эта форма обусловлена тем, что сближение между электрическими и гидравлическими явлениями дает повод к дальнейшему уточнению, дополнению и развертыванию исходной апалогии. Но до каких пор допустимо развертывание аналогии?

Развитие аналогии во всех областях есть явление нормальное в той мере, в какой в этом есть необходимость, и пока к этому не возникает никаких препятствий. Как совершенно справедливо замечает Ричардс, аналогия никогда не бывает завершенной, мы можем использовать ее столько, сколько нужно, правда, с риском, что в какой-то момент она станет несостоятельной и распадется.

Именно на этапе развертывания аналогии ее творческая функция отделяется от доказательной: ибо если при вынесении аналогии на первый план ничто не мешает развертывать ее сколь угодно долго (с целью посмотреть, к чему это может в итоге привести), то, с точки зрения своей доказательной силы, аналогия не может выходить за определенные рамки без риска для доказательства, которое ею желают подкрепить. Порой развернуть аналогию означает не только подтвердить ее обоснованность, но одновременно и вызвать возражения со стороны собеседника.

Иногда аналогия развертывается таким образом, что граница между нею и ее продолжением оказывается стертой; такова аналогия, где Кант сравнивает свою философию с философией Юма: «...но и Юм не подозревал, что возможпа подобная настоящая наука: он лишь сумел для безопасности посадить свой корабль на мель скептицизма, где этот корабль мог бы остаться и сгнить, тогда как у меня речь идет о том, чтобы дать этому кораблю кормчего, который на основе верных принципов кораблевождения, почерпнутых из познания земного шара, снабженный самой подробной морской картой и компасом, мог бы уверенно привести корабль к цели»96. Фора и тема развиваются здесь параллельно таким образом, что последовательно вызываемые в представлении читателя отношения оказываются ничем не разделенными. Более поздние моменты, однако, усиливают исходную аналогию; так происходит с аналогией всегда в том случае, если на ее развитие автор рассчитывал заранее.

Иные аналогические аргументы расчленяются на две фазы, из которых вторая содержит в себе основной вывод, как в следующем отрывке из Лабрюйера: «Взгляните на часы: колесики, пружины, словом, весь механизм, скрыты; мы видим только стрелку, которая незаметно совершает свой круг и начинает новый, — таков и образ придворного, тем более совершенный, что нередко, продвинувшись довольно далеко, он оказывается у отправной точки»97. Обратим внимание на выражение «тем более совершенный» — оно указывает на то, что аналогия оказалась более точной, нежели это предполагал сам автор; такое развитие сопровождается подчас — равно как и в данном случае — неожиданным и даже комическим эффектом.

Иногда фазы аргументации проявляются в использовании автором того факта, что признание апалогип предполагает и призпание ее продолжения. В своем исследовании о гепетической эпистемологии Пиаже, показав, что существует аналогия между идеями учения об эволюции и положениями теории познания, добавляет: «Если между ламаркистскими и ассоциационистскими или эмпири- цпстскими тезисами имеется точное терминологическое соответствие, то следует его ожидать и между контрдоводами, обращенными против двух видов интерпретации»98 — и удивляется тому, что биологи-ламаркисты могут поддерживать идеи радикального эмпирицизма, «как если бы ум мог в отличие от остального организма не иметь никакой способности к внутренней деятельности...». Именно продолжение аналогии обладает тут доказательной силой и позволяет сформулировать возражение на взгляды эмпирицистов.

Случается, что аналогия бывает продолжена не самим автором, а его критиком, который извлекает из нее средство опровержения тем более эффективное, что его концептуальный аппарат оказывается при этом заимствованным из самого оригинала. Так, Бер- риа Сент-При в полемике с одним юристом, который, пренебрегая в своем труде о гражданском кодексе какими бы то ни было ссылками на римское право и античную юриспруденцию, претендовал тем не менее на описание «вен, мускулов, лица и души закона», высказывает сожаление по поводу того, что «автор пошел не до конца в своей метафоре»: «...он бы при этом сразу заметил, что любое живое существо получает свой организм от предшественника, породившего его»100.

Этот способ опровержения предполагает, что продолжение аналогии за пределы исходного утверждения всегда правомерно и что если вследствие этого продолжения аналогия обращается против своего автора или становится неадекватной, то это происходит потому, что так оно и было с самого начала101. Подобное опровержение бывает возможно почти всегда, но в чем тогда его ценность? Оно никогда не безусловно, поскольку продолжение аналогии можно отказаться признать правомерным; однако оно подчеркивает шаткость и произвольность исходной аналогии, и именно в этом его основная польза.

Случается, впрочем, что автор, проявляя предусмотрительность, показывает, что в его апалогии есть неадекватного, и развивает далее свой тезис в противопоставлении с возможным продолжением аналогии. При таком изложении используется прием, в античности называвшийся сходством через противоположность и отнюдь не являющийся чисто декоративным элементом, без которого можно легко обойтись, как это утверждается в «Риторике к Герепнию». В этом убеждает пример, взятый из самого этого сочинения: «Нет, по правде говоря, это совсем не так, как это бывает в состязаниях по бегу, когда тот, кто получает по эстафете горящий факел, более проворен, нежели тот, кто его передает; новый полководец, принимающий армию, не превосходит того, который уходит в отставку; ибо факел передает свежему бегуну бегун усталый, а армию передает неопытному полководцу полководец, умудренный опытом» .

Показывая, в чем ложность той мысли, которая могла бы самопроизвольно возникнуть у слушающего, автор мгновенно оккупирует (в военном смысле слова) его сознание. Возникает вопрос, уместно ли здесь было акцентировать внимание собеседника на аргументе, еще им не сформулированном. Да, без сомнения, уместно в той мере, в какой автору удалось при этом внушить своему слушателю, что оспариваемый тезис основан не на чем ином, как на рассуждении по аналогии, которое автором старательно опровергается.

Иногда, желая опровергнуть аналогию, автор начинает ее исправлять, рассматривая ее со всех сторон, описывая, какой была бы фора, если бы тема была осмыслена надлежащим образом. Речь идет не только о коррекции форы, имеющей целью сделать ее более соответствующей теме (с риском удалить ее при этом от действительности)103,— исправлению подвергается аналогия в целом. Роль членов форы становится между тем особенно важной, ибо выбор их более не свободен и именно они определяют те отношения, которые могут выявиться в процессе исправления аналогии. В действии этот прием мы видим у Милля — в его рассуждении па поводу отрывка из Маколея, который умалял роль велпких людей в истории, прибегая при этом к следующей аналогии: «Солнце освещает холмы, когда оно находится еще ниже горизонта; так и великие умы открывают истину несколько раньше того, как она станет очевидной для толпы. Вот чем ограничивается их превосходство. Они первые воспринимают и отражают свет, который и* без их помощи в скором времени должен стать видимым для тех кто находится далеко ниже их». Милль придерживается противоположного мнения и, чтобы лучше донести свою мысль до читателя, исправляет аналогию Маколея: «Если эту метафору провести дальше, то выйдет, что у нас и без Ньютона не только была бы ньютоновская система, но даже мы получили бы ее в то же самое время, в какое получили ее от Ньютона, так же как для наблюдателей, живущих в долине, солнце должно взойти в определенное время, — все равно, имеется ли гора для восприятия лучей, раньше чем они достигнут долины, или нет... Выдающиеся люди не просто видят восходящее светило с вершины холма: они сами всходят на вершины холмов и вызывают свет, и, если бы никто не всходил на эти холмы, свет во многих случаях совсем не появился бы над равниной»105. Исправленная аналогия осмыслена лишь в контексте всего процесса аргументации, в который она включена; будучи взятой в отдельности, аналогия Милля может показаться весьма неуклюжей. К тому же позитивный момент (люди, взошедшие на холм и призывающие день) не столь в ней важен, как негативный (лучи, озаряющие равнину при отсутствии экранирующего препятствия). Преимущество этого приема в том, что он позволяет извлечь пользу из той связи, которая могла быть, по крайней мер частично, приписана исходной аналогии.

В философии довольно часто случается, что аналогия приобретает, так сказать, статус и права полиса и что прогресс мысли выражается в тех последовательных исправлениях, которым она подвергается. Так, Лейбниц, противопоставляя свою мысль мысли Локка, уподоблявшего разум глыбе мрамора, модифицирует эту аналогию и уже в таком исправленном виде продолжает самостоятельно ее использовать:     «Я предпочел бы поэтому сравнение с

глыбой мрамора с прожилками сравнению с гладким куском мрамора или с чистой доской — тем, что философы называют tabula rasa. В самом деле, если бы душа походила на такую чистую доску, то и истины заключались бы в нас так, как фигура Геркулеса заключается в глыбе мрамора, когда она абсолютно безразлична к тому, чтобы принять форму данной фигуры или какой-нибудь иной. Но если бы в этой глыбе имелись прожилки, которые намечали бы фигуру Геркулеса предпочтительно перед другими фигурами, то она была бы более предопределена к этому, и Геркулес был бы некоторым образом как бы врожден ей, хотя потребовался бы труд, чтобы открыть эти прожилки и отполировать их, удалив все то, что мешает им выступить наружу. Таким же образом идеи и истины врождены нам подобно склонностям, предрасположениям, привычкам или естественным потенциям, а не подобно действиям, хотя эти потенции всегда сопровождаются соответствующими, часто незаметными действиями»106.

Приспосабливание аналогии оппонента к своим собственным тезисам было излюбленным методом аргументации Лейбница. Случается, однако, что этот прием себя не оправдывает и что наиболее важным оказывается тот из аспектов темы, который фора проиллюстрировать не в состоянии, если, конечно, не желать ее превращения в нечто фантастическое. В подобном случае правила аналогической аргументации рекомендуют замену форы на другую, сочтенную более адекватной. Так, Поланьи, исходя из того, что наука на каждом этапе своего развития производит впечатление единого целого, не соглашается признать правомерной аналогию Мильтона, который в своем труде «Areopagitica» уподобляет деятельность ученых деятельности археологов, которые заняты, каждый сам по себе, поисками разрозненных и утерянных фрагментов статуи, с тем чтобы впоследствии попытаться их соединить. Науку скорее следовало бы уподобить организму в период роста, говорит Поланьи.

Аналогия представляется вполне адекватной тогда, когда в форе появляются те признаки темы, которые автор полагает первостепенными; ее замена новой аналогией состоит чаще всего в

 

замещении одной структуры другой, выделяющей наиболее существенные признаки. Таким образом, признание правомерности аналогии часто соответствует принятию решения относительно значимости выделяемых ею признаков. Это позволяет объяснить п некоторые, на первый взгляд странные, утверждения. Критикуя концепцию Витгенштейна. У. Мур упрекает его за аналогию, согласно которой высказывания соотносятся с фактами так же, как звуковые дорожки на пластинке соотносятся со звуками, и заявляет: «Если бы высказывание репрезентировало факт так лее, как дорожка на пластинке репрезентирует звук, то тогда мы были бы, по всей вероятности, вынуждены согласиться с тезисом Витгенштейна»108. Из этого видно, что согласие пли несогласие с аналогией представляется автору решающим фактором, как если бы из него с обязательностью вытекали все остальные выводы, как если бы аналогия, резюмируя суть темы, принудительным образом навязывала нам то или иное ее понимание 109.

Отдельным эпохам, отдельным философским направлениям свойственны свои предпочтения при выборе форы. В то время как мыслители-классики благоволили к пространственным аналогиям, современные философы более предпочитают форы динамического характера. Для бергсонпапцев характерен выбор фор, относящихся к сфере жидкого, текучего, подвижного, тогда как мышлению их оппопешов близки форы из области твердого и статического. Ричардс вполне справедливо констатировал, что отвергаемые метафоры направляют развитие философской мысли в той же мере, что и общепризнанные110; на самом деле, неприятие метафоры может даже способствовать формированию мысли.

Известно, что ход времени описывается обычно с помощью пространственных аналогий, по сам их выбор бывает весьма разнообразен и поучителен; в качестве форы используется то уходящая в бесконечность линия, то течение реки, то события, проходящие перед наблюдателем подобно процессии, то события, выхватываемые пз мрака подобно домам, которые последовательно освещаются фарами полицейской машины; иногда бег времени уподобляется перемещению иглы по граммофонной пластинке, иногда дороге — причем одновременно можно обозревать тем большие участки этой дороги, чем свободнее поле зрения, — каждая новая фора настаивает на иных аспектах темы и допускает иное ее развитие111. Вот почему понимание аналогии бывает чаще всего неполным, если не принимаются во внимание те старые аналогии, которые новая исправляет или замещает. К тому же осмысление форы — особенно если она заимствована из социальной или духов- пой сферы — предполагает знакомство с местом, занимаемым ею в соответствующей культуре, знакомство с предшествовавшими и смежными аналогиями, в которых она использовалась либо в функции форы при другой теме, либо в функции темы при другой форе. Традиционное признание связи между светом и добром делает более обоснованной аналогию Скота Эригена, равно как п вышеприведенные аналогии Маколея и Милля. Общеизвестно, какую роль со времен Платона играет аналогия, трактующая жизнь как спектакль114. Использование Мориаком охоты в качестве форы при описании человека как жертвы Бога будет точпее попято тем, кто знает, что эта же фора служит автору при описании женщины как дичи в любовной охоте мужчины. Известно также, какое значение общепризнанным аналогиям придавал Юнг в своем исследовании архетипов.

Существует особый прием, состоящий в использовании нескольких фор для пояснения одной и тон же темы; таким способом автор как бы задает общее направление мысли и настаивает на недостаточности каждой форы, взятой в отдельности. Таковы озадачивающие нас поначалу аналогии Леконта дю Нуп, с помощью которых он объясняет отношения, усматриваемые им между механизмами эволюции и самой эволюцией117. Употребление множественных фор требует, однако, определенной деликатности, ибо в силу взаимодействия форы и темы при иной форе ппой будет и тема. Постольку, поскольку тема при этом предполагается единой, она рискует быть довольно размытой. Во избежание интерференции фор следует избегать — как это делает Леконт дю Нуп — их последовательного изложения в непосредственной близости друг от друга. При том, что каждая фора сообщает теме свою структуру, — даже если эта структура в каждом случае правомочна и даже если с точки зрения значения членов темы все форы приводят к одному и тому же выводу, — соположение их создает комический эффект, чему убедительные примеры мы паходнм в «Дон Кихоте»: «Странствующий рыцарь без дамы — это все равно, что дерево без листьев, здание без фундамента или же тень без того тела, которое ее отбрасывает» [перевод Н. М. Любимова].

Вместо того, чтобы быть независимыми, множественные аналогии могут подкреплять одна другую. Так, Локк, проповедуя веротерпимость, переходит от хорошо известной аналогии между условиями спасения и путями, ведущими на небо, к аналогии с лекарством, но делает это таким образом, что оказывается затруднительно определить, какой член — фора или тема — первой аналогии составляет тему второй. Вот этот текст: «Лишь один из этих путей есть истинный путь к вечному счастью. Но в этом великом многообразии путей, по которым следуют люди, еще сомнительпо, какой истинен. И пи попечение государства, ни право устанавливать законы не позволяют правителю более достоверно открыть путь на небо, чем его открывают частному лицу его искания и исследование. У меня слабое тело, истощенное изнурительной болезнью, от которой, как я полагаю, есть только одно, однако неизвестное средство. Вправе ли правитель предписать мне лекарство, потому что оно только одно, и притом неизвестное?»118

Аналогии могут также накладываться одна на другую, при этом часть форы становится отправной точкой для новой аналогии. Вико прибегает к этому приему при описании впечатления, которое произвела смерть Анджелы Чиммино на принцессу де ла Ро- челла, незадолго до этого потерявшую мужа: «... вследствие недавнего и горького траура ее сердце, возвышенное и благородное, подобное живой вазе из чистого золота, переполнилось такой скорбью, что не могло более в себя вместить ничего, ни в каком виде, ни по какому поводу; и, однако, смерть нашей маркизы поразила ее так сильно, что — так же как если бы на дно его бросили твердое тело — ее сердце отозвалось двумя прекрасными сонетами»119.

Ничто в механизме аналогии в том виде, как мы его описали, не противоречит подобным последовательным аналогиям. Многочисленные исследования по стилистике пренебрежительно отзываются об «образах, наезжающих друг на друга». Однако если бы и удалось отменить эти образы в законодательном порядке, мы бы весьма удивились, увидев, как много высказываний пришлось бы при этом вычеркнуть из языка. Мы еще вернемся к этим вопросам в главе о метафоре.

§ 86. СТАТУС АНАЛОГИИ

Аналогия — шаткий способ аргументации. В самом деле, тот, кто отвергает построенные на ее основании выводы, будет склонен утверждать, что в искомом случае «нет даже и аналогии», и принизит значение высказывания, сведя его к расплывчатому сравнению пли к чисто словесному сближению. Но тот, кто прибегнул к аналогии, почти неизбежно будет склонен утверждать, что в искомом случае налицо нечто большее, нежели просто аналогия. Таким образом, последняя оказывается зажатой между двумя типами отказа от нее: отвержения ее противниками п отречения от нее сторонников.

Иногда мы проходим мимо аналогии, даже не осознав ее как таковую. Это происходит оттого, что специфической чертой аналогии является сопоставление пусть даже принадлежащих к разным предметным областям, но сходных структур. Когда же эти структуры оказываются незамеченными, как это бывает при некоторых ментальных расстройствах, то любое сближение между форой и

темой начинает казаться следствием их общих особенностей, а .именно сходств между их членами.

С другой стороны, не всегда бывает легко провести различие между предметными областями, — это зависит от применяемых критериев. Лишь в некоторых аналогиях строго определенного типа, таких, как аллегории и басни, различение предметных областей не вызывает сомнений; то же относится к тем философским учениям, в которых аналогическое использование терминов и структур вытекает из априорной критериологии бытия.

Размытость аналогии иногда просто подразумевается, но чаще она бывает выражена эксплицитно, и даже мотивирована, обоснована.

Первый шаг к размыванию аналогии, к сближению темы с форой преследует цель установить между ними отношение сопричастности: фора представляется как образ, как символ, как миф, то есть как сущность, само существование которой зависит от ее причастности к теме, которую она призвана пояснить. Усматривая аналогию между некоторыми сверхъестественными иерархиями и некоторыми видами энергии, С. Вейль пишет: «Так, не только математика, но и наука в целом, замечаем мы это или нет, есть символическое зеркало сверхъестественных истин...»122. Также и у Бубера находим:         «Отношение с человеческим существом есть

подлинный символ отношения с Богом, при котором подлинная мольба вызывает подлинный отклик». А Паскаль, широко используя понятие «образ» в том его понимании, какое выработалось в христианской традиции, указывает на его основополагающую роль в познании: «Образ, — пишет он, — это слепок с истины, а истина распознается в образе»124. Подобный прием сближения темы и форы, сохраняя индивидуальность той и другой, имеет, однако, тенденцию к унификации предметных областей: понятие образа предполагает реальность форы в той же мере, что и реальность темы.

Иногда расширение рамок аналогии выражается в демонстрации того, что тема и фора зависят от какого-либо общего принципа. Выявив на примере ряда случаев аналогию между силой привычки и инерцией в физическом смысле слова, Шопенгауэр далее пишет: «Все это поистине более, чем простое уподобление: это уже тожество по самой сути, именно — тожество воли на крайне различных ступенях ее объективации, сообразно с которыми один и тот же закон движения принимает различные формы».

Такой общий принцип может быть интерпретирован как некая сущность, а тема и фора как ее проявления. Когда Эуженио д’Орс в своей блестящей манере развивает перед нами аналогию между архитектурными формами и политическим режимом, при котором развиваются эти формы, то он имеет в виду нечто большее, нежели простое сопоставление, позволяющее понять одно через другое, и всячески при этом отказывается видеть во втором причину первого.

Зачастую автор устанавливает косвенпую связь между темой и форой. По мнению Фенелона, если речь, насыщепная антитезами и риторическими украшениями, походит на готический собор, то это потому, что и тот, и другая своим происхождением обязаны дурному вкусу арабов.

Бывает, что аналогия даже предполагает наличие некоторого воздействия форы на тему, как это иной раз случается при проведении сближений между чувствами автора и той средой, в которой он находится. Так, в стихотворных строках Верлена:

11 pleure dans mon coeur

Comme il pleut sur la ville

‘В моем сердце льются слезы,

Как льется дождь над городом

— фора может быть принята как частичная причина темы, и тем самым аналогия окажется расширенной.

Расширение аналогии выражается иногда с помощью передачи теме одного из существенных элементов форы. Так, у Лейбница: «...покойный Ван Гельмонт-сып (...) вместе с некоторыми раввинами верил в переход души Адама в Мессию, как нового Адама»129.

Одним словом, для расширения апалогии авторы разпымп способами стараются сблизить предметную область темы с областью форы. То, что это процесс вполне естественный, явствует из самой той настойчивости, с которой некоторые авторы часто пытаются предохранить аналогию от расширения. И Тард, и Одье, проводя свои аналогии — один между логикой индивидуальной и логикой социальной, другой между рефлексологией Павлова и психологией «Эго» — оба предвидят опасность нежелательного расширения аналогии п предостерегают против него. Весьма показательны термины, в которых Одье выражает это свое опасение:         «Нет такого

невротического симптома, который нельзя было бы в конечном счете описать в терминах физиологии либо свести к столкновению противоположных сил. Однако не следует забывать, что при этом речь идет только о редукции, а не об объяснении... Когда мы имеем дело со взрослым, больным неврозом, то только психология «Эго» дает нам возможность подлинного объяснения...»130. Таким образом, если данный автор и настаивает на аналогии, то это потому, что она представляется ему достойной интереса, способной прояснить нам некоторые явления. Расширение аналогии могло бы усилить доказательность авторских положений, но автор боится, как бы оно не стало развиваться исключительно в пользу форы. В самом деле, Тард, используя новую аналогию, говорит: «Итак, невозможно уничтожить социальную логику в логике индивидуальной. Их двойственность неустранима, но они подобны кривой и ее асимптоте, которые идут, бесконечно приближаясь друг к другу»131. На деле как Одье, так и Тард сами пытаются расширить аналогию; один настаивает на том, что тождество «вытекает как следствие», другой — на необходимости «взаимных соглашений» между двумя областями.

В естественных науках аналогия, как нам представляется, выполняет исключительно роль точки опоры для творческой мысли. Здесь, как правило, речь идет о расширении аналогии с той целью, чтобы оказаться в состоянии сделать заключение о сходстве, о возможности применения к теме тех же понятий, что и к форе. Ученый при этом старается, используя одни и те же методы, объединить фору и тему в единой области исследования.

Так, в химии наблюдение за сходными реакциями может привести к мысли отнести изучаемые вещества к одной группе. Курно рассказывает, как Гей-Люссак и Тенар, пораженные некоторыми аналогическими явлениями, приняли в качестве гипотезы, что так называемая «окисленная соляная кислота» является простым веществом (названным ими хлором), и поместили это вещество в одну природную группу с бромом и йодом; кроме того, в силу тех же самых аналогических явленрш они сошлись на том, чтобы отвести в этой группе место также и фтору, в то время еще не открытому.

Подобно звену в индуктивном рассуждении, аналогия представляет собой этап в научном исследовании, являясь скорее средством открытия, нежели средством доказательства: если аналогия удачна, то тема и фора преобразуются в примеры или иллюстрации более общего закона, по отношению к которому их предметные области унифицируются. Такая унификация приводит к включению в один и тот же класс отношения, объединяющего члены форы, и отношения, объединяющего члены темы, каковые становятся относительно этого класса взаимозаменимыми; таким образом вся асимметрия между темой и форой исчезает.

Шаткость статуса аналогии объясняется, следовательно, во многом ее способностью исчезать в случае самого ее успеха.

Кроме того, применение аналогии может быть исключено в силу самой специфики рассуждения. В праве, как мы уже видели, аналогическое рассуждение занимает гораздо более скромное место, чем казалось бы, именно потому, что когда заходит речь о применении некоторого правового установления к новым случаям, то мы сразу оказываемся внутри одной и той же предписанной данным установлением области, за рамки которой мы не можем выйти в силу требовании самого права.

К сказанному следует добавить, что аналогия, являясь сопоставлением структур, может в силу взаимодействия между своими членами послужить поводом к их сближению. Выявление сходства между членами аналогии почти всегда обеспечивает комический эффект, что указывает на противозаконный характер интерпретации аналогического аргумента. Тот, кто в классической аналогии между, с одной стороны, епископом и его паствой, а с другой — пастухом и его

овцами, усмотрит прежде всего сходство между овцами и прихожанами и уподобит молящегося прихожанина блеющему барану, легко достигнет желаемого эффекта, но при этом незаслуженно лишит аналогию ее функции.

И тем не менее различие между аналогией и сходством бывает не вполне абсолютно. Элемент сходства между членами аналогии лежит зачастую в ее основе, даже если он не играет никакой существенной роли в ее структуре. Например, когда Франсис Понж в своей поэме о ящерице усматривает (пользуясь необычной форой) аналогию между движениями ящерицы иа стене, ее исчезновением в расщелине и фазами процесса поэтического творчества («маленький поезд из серых мыслей, который снует, елозя брюхом по земле», и «то и дело норовит юркнуть обратно в туннели сознания»136), то, по-видимому * в основе выбора членов этой аналогии лежат элементы сходства между стеной и листом писчей бумаги (форма, цвет).

С другой стороны, в случае своего успеха аналогия может привести к расширению сферы применения некоторого понятия. Так, Н. Ротенштрейх, выявив аналогию между отношением конкретного субъекта к опыту и отношением человека к языку, заключает: «Следует считать, что язык обладает более богатым опытом». Такой способ расширения аналогии, по всей вероятности, оказывается тем удобнее, чем более абстрактны ее члены и чем с большим основанием их можно считать выражающими некоторые структуры. Он, несомненно, играет важную роль в эволюции понятий.

В случаях, подобных только что приведенному, аналогия оказывает влияние прежде всего на расширение понятий. Однако точно так же она может способствовать и их смешению. Когда Питт приводит развернутую аналогию между благоприятным политическим положением Англии и условиями умеренных шпрот138,, то мы ясно видим устройство темы и форы, но идея золотой середины, идея равновесия лишь затемняется в силу их взаимодействия.

Выше мы уже видели, что понятия, обозначающие свойства мира физического в результате их использования применительно к сфере культуры, оказываются наделенными смыслом (valeur), который навсегда закрепляется за их значением (signification).

То, что аналогия может модифицировать понятия и способствовать их смешению, представляется нам бесспорным. И если многие современные авторы отказываются признать роль аналогии в генезисе некоторых понятий439, то это, без сомнения, есть следствие преувеличенного антиассоциационизма этих исследователей. Представление об аналогии, придающее большее значение взаимодействию темы и форы, могло бы умерить подобные взгляды. Одновременно оно могло бы, несомненно, умерить и нежелание некоторых рассматривать метафору как производное от аналогии.

§ 87. МЕТАФОРА

В традиционном понимании мэтров риторики метафора есть троп, то есть «удачное изменение значения слова или выражения»; она даже есть троп par excellence. С помощью метафоры, пишет Дюмарсе, «переносят, так сказать, собственное значение имени на некоторое другое значение, которое подходит этому имени лишь ввиду того сравнения, которое держат при этом в уме».

Ричардс вполне справедливо отбрасывает идею сравнения, настаивая на живом, ускользающем, изменчивом характере отношений между понятиями, находящими выражение в метафоре, каковая сама является средством творческого открытия в той же мере, что и декоративным элементом, и взаимодействием более, нежели замещением.

Нам, однако, представляется неудовлетворительной любая концепция метафоры, не проливающая света на ее роль в процессе аргументации. Ибо мы полагаем, что лучше всего роль метафоры видна в контексте представления об аналогии как об элементе аргументации. Впрочем, утверждение о наличии связи между аналогией и метафорой есть лишь продолжение древней философской и особенно логической традиции от Аристотеля до Дж. Ст. Милля. Эта связь, как нам кажется, будет получать все большее признание по мере более глубокой разработки теории аналогии.

В настоящий момент наиболее удачным, на наш взгляд, способом описания метафоры является понимание о ней как о своего рода сгущенной аналогии — результате слияния элемента форы с элементом темы. Примеры метафор со вполне эксплицитным аналогическим соотношением мы находим у Аристотеля: «...старость так [относится] к жизни, как вечер к дню, поэтому можно назвать вечер «старостью дня»..., а старость — «вечером жизни».... В подобных примерах тема и фора трактуются симметрично, по-школьному упрощенно, будучи взяты вне контекста, который один мог бы нам указать на то, где здесь тема, а где фора. Поэтому в них очень отчетливо видно, как именно из аналогии может быть порождено метафорическое выражение. В вышеприведенном случае исходная аналогия «А относится к В так же, как С относится к D» породила выражение «С, относящийся к В» для обозначения А. Позже мы увидим, что это далеко не единственный способ реализации слияния форы с темой.

Благодаря этому слиянию, апалогия предстает перед нами не как предположение, но как данность. Это значит, что метафора привлекается как бы для «уполномочения» аналогии.

Таким образом, неудивительно, что зачастую автор не колеблясь использует по ходу изложения метафоры, производные от пропонируемой им аналогии, приучая этим читателя видеть вещи такими, какими он их хочет ему показать. Тема и фора иногда выражаются даже независимо друг от друга. Завершив свое рассуждение о жизни, как о спектакле, Плотип продолжает, говоря уже о душе: «Затем она исполняет свою партию, то есть действует и творит в соответствии со своими собственными свойствами». Здесь термины (члены), взятые из области форы и внесенные в область темы, тотчас эксплицируются через термины (члены) этой последней.

Степень контаминации темы и форы может, однако, сильно варьировать. Слияние членов темы и форы, сближающее их предметные области, облегчает реализацию доказательства. Если, развивая аналогию, пытаться извлечь из форы выводы, интересные в применении к теме, то аргумептация будет выглядеть тем весомей, чем дольше перед этпм фора описывалась в терминах темы, чем теснее их слияние. Немногие тексты из известпых нам иллюстрируют это явление столь же убедительно, как знаменитая «Ода Кассандре» Ронсара:

Пойдем, возлюблепная, взглянем На эту розу, утром ранним Расцветшую в саду моем.

Она, в пурпурный шелк одета,

Как ты, сияла в час рассвета И вот — уже увяла днем.

Прежде чем воспевать Кассандру в терминах, заимствованных из области форы («пока зима не гонит в келью, пока ты вся еще в цвету»), поэт говорит о розе как о юной девушке, описывая пурпурный шелк ее наряда, ее краски, сияние и возмущаясь жестокости «мачехи-природы» по отношению к ней.

Однако наиболее богатые и содержательные метафоры это не те, которые возникают из аналогии в процессе ее изложения, как у Плотина или Ронсара, но те, которые с самого начала предстают перед нами как таковые, то есть как результат сращения (чаще всего) старших членов темы и форы ( А н С) при полной невыра- женности младших членов (В и D). Эти члены нельзя рассматривать как само собой подразумеваемые, ибо следует признать, что слияние, будучи реализованным, порождает вполне самодостаточное выражение; по в случае анализа недостающие члены могут быть восполнепы самыми различными способами. Так, метафора океан ложной науки допускает разные толкования, в соответствии с которыми члепы В и D могут быть интерпретированы либо как “пловец” и “ученый”, либо как “ручей” и “истина”, либо как “суша” и “истина”. Все эти одновременно приходящие на ум аналогии питают друг друга, находятся во взаимовлиянии и допускают самые разнообразные расширения, из которых правильный выбор можно было бы сделать лишь с помощью контекста, да и то такой выбор редко бывает полностью лишен неоднозначности и неопределенности. Метафора может также произвести сближение членов В и С в трехчленной аналогии, как это мы имеем в выражении оюизнь это сон; здесь общим термином (членом) обеих областей является жизнь, а подразумевается благодаря метафоре член А темы (например, вечная жизнь).

Метафорическое слияние есть процесс сближения, весьма отличный от того, который бывает обусловлен двойной иерархией или таким видом расширения аналогии, который сопровождается установлением символической связи между темой и форой. Метафора бывает признана обычно при условии, что признается соответствующая ей аналогия. Некоторые авторы советуют подготавливать метафору или предусмотрительно смягчить ее для того, чтобы способствовать ее признанию у читателей. Цицерон, а вслед за ним и Квинтиллиан советуют чересчур смелые метафоры предварять выражениями типа «так сказать», «осмелюсь сказать».

Но если проанализировать цитируемые ими примеры, в которых используется этот прием, то становится ясно, что речь при этом идет не о чересчур смелых метафорах, а наоборот, о слишком робких, о таких, которые сопоставляют чересчур близкие предметные области, так что все выражение рискует быть воспринято в буквальном или нелепом смысле: «...если бы в старину кто-пибудь сказал по поводу смерти Катона, что сенат «осиротел», это было бы слишком смело; а вот «можно сказать, осиротел» — это уже гораздо мягче».

Слияние членов темы и форы может выражаться различными способами—с помощью генитивного определения (вечер жизни, океан ложной науки), прилагательного (пустое сочинение, блестящая мысль), глагола (она просияла), притяжательного местоимения {нагие Ватерлоо), Иногда даже мы встречаем предложения тождества (жизнь это сон, человек это тростник); функция копу- лы в них сводится к обозначению гомологичного места в аналоги* ческом отношении. Метафора может быть усилена за счет перенесения такого тождества в будущее время. В результате подобной уловки хорошо известная, традиционная метафора начинает служить — в качестве неоспоримого факта — отправной точкой для дальнейших доводов и уточнений. Об этом свидетельствует следующий отрывок из Лабрюйера: «Через сто лет мир в существе своем останется прежним: сохранится сцена, сохранятся декорации, сменятся только актеры». И его заключение, хотя и возвращающее нас в область темы, снова выражено с помощью метафоры: «Как же полагаться [букв, строить задник (на сцене)! на персонажа комедии!».

Когда слияние предметных областей проявляется в образовании сложных слов (Эстэв это называет «стыдливой метафорой») г подобно французскому bateau-mouche ‘прогулочный катер’ [букв. ‘пароход-муха’, ср. русск. москитный флот. — Прим, перев.], то это* обогашает язык лаконичными выразительными средствами; возможно, и такие образные выражения, как genspillehommes ‘их благограбие, джентльворы’ [результат контаминации gentillehom- mes ‘джентельмены’ и pille ‘грабит’, ср. у Маяковского: его препохабие.— Прим, перев.] или bankster ‘банкстер’ [ср. gangster ‘гангстер’] обязаны своим происхождением метафорическому слиянию.

Надо добавить, что метафорическое слияние — даже если речь идет о весьма живописных аналогиях — не являет перед нами никакого конкретного образа. Выражения цветок пернатый, букет крылатый, челнок с чешуею не вызывают в воображении какого-либо конкретного предмета, реального или фантастического, который отчетливо и во всех деталях воплотил бы в себе какую-то* определенную птицу или рыбу. Концепция метафоры как производного от аналогии и концепция аналогии как сопоставления отношений представляются нам наиболее эффективным способом опровержения (в плане теории) того заблуждения, которое было* справедливо раскритиковано Ричардсом и которое заключается в. отождествлении метафоры с образом. В практическом же отношении эти концепции помогают, с одной стороны, избежать опасности смешения метафоры со сходством между членами аналогии в случае, когда речь идет о слиянии членов А и С некоторой аналогии, а с другой стороны, они помогают освободиться от навязываемых некоторыми искусственных пут при интерпретации цепочки. по видимости несовместимых метафор.

Любая аналогия — за исключением тех, что представлены в застывших формах, подобно притчам или аллегориям,— способна спонтанно стать метафорой. Именно отсутствие слияния заставляет нас видеть в аллегории, в притче конвенциональные формы, в которых слияние систематически воспрещается традицией. Аллегория не только не является метафорой162, но в ней мы имеем дело с двойной цепочкой, развертывающейся при минимуме контакта между темой и форой. Аналогия в самом своем развитии заключает некое действие, которое тяготеет к тому, чтобы перейти в слияние. Это действие предполагает развертывание во временп, которое недискурсивный способ репрезентации обычно передать не в состоянии. Вот почему живопись, в силу симультанности ее восприятия, выражает либо только фору аллегории независимо от темы, либо сразу — посредством метафорического слияния — переходит к метафоре. Подчас этот процесс приводит художника к созданию диковинных существ: например, для передачи идеи взаимосвязи вселенной и человека изображается человек с глобусом вместо головы. Такое метафорическое слияние часто используют в своих работах художники-сатирики.

Метафора допускает также весьма своеобразное употребление, при котором происходит ее смешение с гиперболой. Сказать о бегуне, что он делает 120 км в час,— метафора это пли гипербола? Может быть, в данном высказывании мы видим совмещение этих двух приемов? Вторжение в новую предметную область, осуществляющееся благодаря метафоре, содействует гиперболическому расширению смысла.

Нет ничего удивительного в том, что метафора — по сути своей способствующая слиянию предметных областей и преодолению традиционных классификаций — является средством поэтического и философского творчества par excellence. В знаменитом высказывании Паскаля: «человек — всего лишь тростпик, слабейшее из творений природы, но он —тростник мыслящий»163 — слияние темы и форы реализуется в виде пезабываемой формулы.

Если упустить из виду ее метафорический аспект, то такая формула может быть истолкована в чисто фантастическом смысле. Например, у нас вызвал бы удивление рассказ, описывающий нравственные муки мыслящего тростника, поскольку он предполагал бы буквальную интерпретацию выражения, в котором слияние предметных областей осуществляется только в концептуальном, но не в реальном пространстве.

Метафора может также невольно породить и комический эффект. Стоит вспомнить, например, анекдот, в котором покупательница в скобяной лавке просит продать ей «этот железный занавес, о котором сейчас все говорят».

Хоть п бесполезно было бы пытаться найти в реальном мире существа, до малейших мелочей соответствующие метафорическим порождениям, но роль последних в жизни понятии от этого не становится меньшей. Метафора оказывает влияние не только на процесс аргументации, ради которой она была создана. Она также может внести свою особенную лепту в процесс смешения понятий. Использование термина «раб» в таких метафорах, как «раб своего слова», «раб страстей», наталкивает нас на поиск тех общих элементов в понятии «раб», которые находятся во взаимодействии друг с другом во всех его употреблениях.

Мэтры риторики видели в метафоре средство преодоления бедности языка164. Несомненно, метафора подчас выполняет и эту функцию, впрочем, функция эта, на наш взгляд, второстепенна, да п само понятие «бедности» языка с трудом поддается экспликации.

Как бы то ни было, частое употребление метафоры может лишь способствовать ассимиляции темы и форы, что вполне позволяет объяснить, почему многие отношения (в определенной культурной среде), по-видимому, совершенно естественно применимы как к области форы, так и к области темы. Следует ли полагать, что в данном случае мы имеем дело с метафорическим использованием понятий, изначально относившихся к какой-то одной области, либо наоборот, с понятиями, исконно применимыми в нескольких областях? Ответ на этот вопрос определяется чаще всего соображениями философского характера, на которые мы уже несколько раз указывали165. Такие примеры, как применение к духовной сфере слов «непроницаемый», «прозрачный», заставляют нас склониться к первому предположению. Действительно, что бы ни говорили по этому поводу некоторые авторы166, такое применение до сих пор, по-видимому, воспринимается как метафора.

§ 88. ВЫРАЖЕНИЯ С МЕТАФОРИЧЕСКИМ ЗНАЧЕНИЕМ,

ИЛИ «СПЯЩИЕ» МЕТАФОРЫ '

Возможно такое употребление, когда метафора воспринимается уже не как слияние, сращение членов (терминов), заимствованных из различных предметных областей, а как приложение вокабулы к тому, что она обычно и обозначает: метафора из «действующей» (agissante) превращается в «спящую» (endormie). Последний эпитет лучше, чем некоторые другие адъективные определения (забытая, стертая, непризнанная), передает тот факт, что для метафоры это состояние всего лишь переходное, что метафоры могут «пробуждаться» и вновь становиться действующими.

«Спящая» метафора, пли выражение с метафорическим значением, представлялась Уэйтли вслед за Стюартом и Коплстопом средством куда более сильным, чем «действующая», потому что в ней утеряна связь с той идеей, которую она изначально обозначала. Стивенсон тоже полагал, что, благодаря однозначности своего истолкования, «спящая» метафора способна выступать в качестве довода (raison), в отличие от действующей метафоры, которая выполняет всего лишь суггестивпую функцию . Что до нас, то нам кажется, что значительность роли «спящих» метафор в аргументации объясняется той большой доказательной силой, которую они приобретают, когда с помощью того пли иного приема снова вводятся в действие. Эта сила — результат того, что прп этом часть смысла заимствуется из хорошо известного и с помощью языковых средств интегрированного в культурную традицию аналогического материала.

Самый обычный способ «пробуждения» метафоры заключается в развертывании на ее основе новой аналогии. Именпо так поступает Боссюэ, когда он, стремясь пробудить метафору в выражении «захваченный страстями», развертывает фору, которую можно рассматривать как часть некогда забытой аналогии: «Взгляните на этого безумца на берегу реки, который, желая перебраться на другой берег, ждет, когда река перестанет течь: он не замечает, что река течет не переставая. Надо перебираться через реку, надо двигаться против течения, сопротивляться напору наших страстей, а не ждать, покуда утечет то, что никогда не утекает окончательно».

Таким же образом и Кант развертывает метафорическое выражение «пролить светдаа что-либо»: «Он [Юнг] не пролил света иа этот вид знания [метафизику], по выдал искру, от которой можно было бы зажечь огонь, если бы нашелся подходящий трут, тление которого старательно поддерживалось бы и усиливалось».

Самое банальное клише может вповь ожпть, если какая-нибудь деталь в тексте (предпочтительно, чтобы это было продолжение аналогии) вызовет в представлении читателя фору данного метафорического выражения: «У великих людей и у рядовых одни и те же несчастья, одни и те же размолвки, одни и те же страсти; но первые находятся у края колеса, а вторые у его центра, и таким образом, их меньше затрагивает его вращение». Как мы видим, «оживляемое» метафорическое выражение вовсе

 

же обязательно присутствует в тексте в эксплицитном виде: «колено фортуны» лежит здесь всего лишь в подтексте.

Иногда «пробуждение» достигается не чем иным, как сращением нескольких метафорических выражении, которые подходят одной и той же аналогии в качестве элементов и таким образом взаимодействуют, а взаимодействие их вызывает «оживание» метафоры. Так происходит в следующем отрывке из Демосфена: «...за свое же собственное вы должны еще пх благодарить. А они, держа вас взаперти в самом городе, напускают вас на эти удовольствия и укрощают, приручая к себе». Слова «держа взаперти», «укрощают», «приручая», «напускают», которые, будучи взятыми по отдельности, могли бы сойти за выражения с метафорическим значением, воспринимаются здесь как действующие метафоры.

Повторение одного и того же выражения сначала в метафорическом смысле, а затем в буквальном также может «оживить» метафору, как это мы видим в английском выражении we must hang together no to hang separately ‘мы должны держаться вместе (букв.: висеть вместе), чтобы нас не вздернули (не повесили) поодиночке’.

Иногда, чтобы достичь тою же эффекта, достаточно бывает противопоставить одно метафорическое выражение другому, взятому из предметной области форы: «Вместо того, чтобы быть тупиком, как это утверждает древняя психология, абстракция является уличным перекрестком»173.

Бывает, что «пробуждение» осуществляется путем «прививания» метафорическому выражению повой, дополняющей его метафоры: «...когда скалы стискивают зубы на языке песка»174.

Может показаться, что различие между развитием форы и ее дополнением несущественно. Мы, однако, считаем, что оно полезно в плане обозначения элемента неожиданности в том способе, посредством которого метафорические выражения «прививаются» одно другому. Бергсон охотно использует такую игру дополняющих друг друга метафор, «оживляя» самые банальные выражения: «Современная наука—-это дочь астрономии; она сошла с неба на землю по плоскости, подставленной ей Галилеем, так как именно Галилей связывает Ньютона и его преемников с Кеплером»175.

Следует, однако, остерегаться такого сближения метафорических выражений, эффект которого заведомо неизвестен, ибо нечаянно может получиться нечто бессмысленное или комическое, примером чего может служить следующая фраза:                                                           «Эта шишка

[букв, крупный овощ] принадлежит к сливкам общества».

«Пробуждение» метафоры может быть также вызвано с помощью изменения привычного для нее коптекста, употребления метафорического выражения в таких условиях, которые придают ;25б
ему необычность и тем самым привлекают внимание читателя к содержащейся в нем метафоре. Бывает достаточно совсем легкого искажения, чтобы метафорическое выражение приобрело силу аналогии. Метафора угасать (о жизни), проходящая незаметной в предложении Его жизнь медленно угасала, оживает в предложении Его жизнь внезапно угасла. Такой новый контекст может быть обусловлен не чем иным, как самой личностью того, кто употребляет метафору. В устах некоторых авторов стереотипное метафорическое выражение может обрести новое бытие уже по одному тому, что у аудитории имеется презумпция, в соответствии с которой у данного автора метафоры не могут иметь банальный или привычный смысл176. В наиболее привилегированном положении в этом отношении находятся поэты и философы.

Поскольку метафорические выражения в разных языках разные и степень «усыпления» одной и той же метафоры может сильно разниться от языка к языку, перевод всегда что-то в этом отношении искажает. Чаще всего при переводе метафоры «оживают». И более того, чтение иностранного текста на языке оригинала зачастую доставляет читающему — особенно если он пе очень хорошо знаком с этим языком — особое удовольствие, производя впечатление динамичности и жизненности; это происходит оттого, что читающий при этом воспринимает как «живые» те метафоры, которые для носителя языка являются «спящими».

«Усыпление» метафоры становится возможным лишь при условии тождества культурной среды. Профессионализмы, арготизмы нам кажутся метафорическими выражениями, тогда как для того, кто их употребляет, это совершенно нормальный способ самовыражения177. И если в литературе так часто отмечается обилие метафор в языке низов, крестьян, «примитивных» народов178, то возможно, что это хотя бы частично объясняется удаленностью их культурной среды от среды самого исследователя.

«Пробуждение» метафоры, очевидно, способно породить самые разнообразные темы. Взаимопонимание между автором и читателем никогда не бывает полным; чаще всего ни у одного из них нет четкого представления о происхождении определенного метафорического выражения. Характер восприятия последнего зависит как от степени знакомства с ним, так и от довольно размытого представления об аналогии, которая лежит в его основе.

По сути дела, даже неважно, имеет ли данное выражение метафорическое происхождение или нет. Действительно, «пробуждение»— это явление, которое относится к настоящему; для того чтобы оно произошло, достаточно, чтобы выражение могло быть понято метафорически, возможно, по аналогии с какими-то другими выражениями. Катахреза—это, согласно классической традиции, фигура речи, которая «посредством своего рода злоупотребления заменяет слово подходящее и точное словом, по смыслу близким или приблизительным». Такие авторы, как Вико179, Дю- марсе 18°, Барон , настаивают на родстве между катахрезой и метафорой, другие, наоборот, тщательно их разграничивают. Пример катахрезы —- красные чернила, стрелять (т. е. пускать стрелы) из ружья. Даже если подобное выражение не имеет ничего общего с метафорой, если у него совершенно иное происхождение и если оно представляет собой скорее результат расширения, «проецирования» смысла, нежели результат метафорического слияния, оно тем не менее может превратиться в действующую метафору, если к нему применить отмеченные нами выше приемы «пробуждения».

Эти приемы иногда оказываются применимыми даже к совершенно обычным выражениям, а именно, к некоторым прилагательным. Только контекст при этом указывает на то, что автором подразумевается аналогическое их понимание. Так, когда Кельзен пишет: «Обычное право — это всего лишь примитивный юридический порядок. Оно находится в начале развития, уже пройденного государственным правом»,— то контекст указывает нам па то, что автор принимает прилагательное «примитивный» за фору, указывающую на те возможности развития, которые имеются у «примитивных» народов. Точно так же, когда Бэкон пишет: «И конечно, именно наше время является древним, ибо мир уже состарился, а не то, которое отсчитывается в обратном порядке, начиная от нашего времени», — то выражение «древнее время» именно в силу оспаривания Бэконом его значения становится метафорой, где форой является жизнь человечества со всеми накопленными ею знаниями и опытом. Доказательная сила подобных аргументов коренится в той аналогии, которую они актуализируют в сознании читателя.

В предыдущем параграфе мы настаивали на наличии у аналогии тенденции к расширению. «Спящая» метафора как раз является формой такого расширения, в котором никто уже не отдает себе отчета, которое общепризнано: бывает даже, что термин, понимаемый буквально, и метафорический термин оказываются отнесенными к одному и тому же классу.

Тем не менее случается, что метафору оживляют для того, чтобы показать, что перед нами сходство отношений, а также чтобы произвести расширение аналогии, направленное непосредственно на нее саму, а не на ее члены. Так, Кёлер пишет: «Жизнь подчас сравнивают с пламенем. Это больше, чем поэтическая метафора, ибо как с функциональной, так и с энергетической точки зрения, жизнь и пламя действительно имеют много общего». И далее автор раскрывает черты структурного сходства между жизнью и пламенем, указывающие на то, что аналогия оказалась более точной, чем это можно было ожидать, и что это касается не только некоторых, видимых для всех аспектов темы. Далее тот же автор говорит: «Побудительные причины человеческих действий в метафорическом значении часто называют «силами» (например, сила примера, сила любви). Представляется, что если эти причины имеют некоторый прототип, то таковой может заключаться только в •силах в строгом смысле слова (например, сила давления). С другой стороны, если это действительно силы, то их поведение в контексте нейро-явлений в такой степени будет походить на мотивацию человеческих поступков, что я сомневаюсь, чтобы в структурном и функциональном отношении между ними можно было провести хоть какое-либо различие». Здесь «оживление» метафоры преследует цель заново расширить аналогию с учетом первоначального ее расширения, основанного, по мнению автора, на интуиции.

Возникнув в результате слияния членов аналогии, метафора выполняет те же функции, что и аналогия. В некоторых отношениях она даже лучше справляется с этими функциями, поскольку она усиливает аналогию, вводя ее в сжатом виде в язык. Но только «пробуждение» метафоры позволяет выявить ее структуру и, преодолев этот первый шаг, расширить аналогию.

Разногласия в толковании понятия метафоры показывают, что она может-таки рассматриваться в функции элемента аргументации. С этой точки зрения, изучение метафоры не представляет таких сложностей, как с точки зрения психологии личности, ибо последняя интересуется самим человеком — творцом метафоры, тогда как зачастую только в ходе длительного обсуждения можно бывает решить, идет ли в искомом случае речь о метафоре или о каком-то ином явлении. Даже различение понятий «буквальный смысл» и «метафорический смысл» может нуждаться в обсуждении, вовсе не являясь примитивным и самоочевидным.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ср. А у ш ё М. La tete des autres. Paris, 1952.

2Caillois R. Poetique de Saint-John Perse. Paris, 1954, p. 152.

3  Annambhatta. Le compendium des topiques (Tarka-Samgraha). Paris, 1949, p. 128 n сл.

4  Schopenhauer A. Samtliche Werke. Bd. 6: Parerga und Paralipo- mena. Zweiter Band, Zur Logik und Dialektik, 26. Wiesbaden, 1972, S. 31.

5  Аристотель. Риторика. Кн. II, 20, 1393. — В кн.: Античные риторики. М., 1978.

W е i 1 S. L’enracinement. Prelude a une declaration des devoirs envers Petre humain. Paris, 1949, p. 25.